НОВЕЛЛА ИЗ КОНТРРОМАНА 16 ТОНН
ЕУ

Она пришла и сказала, что хочет умереть. Эта мысль мне понравилась сразу.
- Я решила умереть сегодня! - говорит Еу, покачивая башмачком.
Я представил ее в деревянном ящике, и большая нежность накатила на меня волной.
- Но у меня есть одно желание.
Она будет лежать в цветах, и это должны быть черные хросы, как море, откуда она пришла.
- Я хочу увидеть его перед смертью.
Я готов был исполнить любое ее желание, лишь бы это случилось.
- Ты должен его привести.
Ее тонкие пальцы будут покоиться на груди, а я буду шептать у ее изголовья: "Благодарю тебя, Господи, что ты не дал ей уйти от меня…"
- Ты ведь сделаешь это, Гуру?
- Не переживай малышка, я приведу его прямо сейчас.
Вокруг этого у нас с ней всегда были жаркие споры. Я верил, что он существует, она - нет. И вот перед смертью малышка решила принять мою веру, чем несказанно меня осчастливила. Как и своим решением умереть.
Я целую Еу и быстро выхожу из дома. В нашем маленьком городе только один цирк, в котором работает клоун То. Мой приятель дымит сигареткой, когда я влетаю к нему в уборную.
- Привет, То! - кричу ему прямо с порога.
- А, это ты, Гуру, - устало роняет клоун, срывая с себя парик.
- То, у меня мало времени и мне срочно нужна твоя помощь.
- Ничего не выйдет, старик, сегодня я на нуле.
- Деньги здесь ни при чем. Мне просто нужен твой папа.
То изображает гримасу, означающую недоумение.
- Понимаешь, То, моя девочка сейчас умирает. Она никогда не верила, что у клоуна может быть папа. И вот теперь перед смертью, хочет его увидеть. Увидеть и умереть. Это ее самое последнее желание, поэтому я и пришел.
- Я должен тебя огорчить, - вздыхает То, отрываясь от стула. - Я никогда не видел своего отца.
- Ты убил меня, То. Это просто нечестно с твоей стороны.
- Понимаю, но то не моя вина.
- Что же мне делать? Я не могу вернуться ни с чем!
- Давай обратимся к Тики, - подумав, решает То.
- Тики?!
- Это маэстро. Когда-то он был самым хорошим клоуном на всем побережье. Потом от Тики ушла жена, и он перестал выходить на манеж. Это было давно, когда тебя еще не было в нашем городе.
- И что, у Тики есть папа? - спрашиваю я с надеждой.
- Нет, Гуру, к сожалению, у него тоже нет папы.
- Но тогда зачем он нам нужен?!
- Он достаточно стар и вполне сойдет за моего папашу. Нам надо только его убедить.
- Ты не знаешь мою малышку. Она сразу его раскусит.
- Не волнуйся, старик, - улыбается То. - Она его не раскусит. Тики способен сыграть все и даже папу, которого нет.
- Хорошо, но тогда бежим - она может умереть в любую минуту.
Мы выскакиваем из цирка и мчимся на другой конец. Тики живет в мансарде. Он стар, беззуб и совершенно непознаваем. Когда мы к нему врываемся, он лежит на полу и беседует с канарейкой. То рывком поднимает маэстро, а я начинаю излагать ситуацию.
- Какая хорошая девочка! - восторгается Тики, выслушав мой рассказ. При этом он судорожно вытирает слезы.
- Ну так вы нам поможете? - наседаю я на него.
- Конечно-конечно… - верещит маэстро, продолжая всхлипывать.
- Кончай, Тики! - злится То. - Ты же не на манеже.
- Ты всегда был бесчувственным, То! Всегда! - в сердцах отвечает Тики.
- Послушайте, маэстро! - встреваю я в эту сцену. - Все это очень трогательно, но у нас совершенно нет времени. Пока вы здесь плачете, она умирает. Нам надо спешить!
- Дайте мне только одну минуту! - восклицает Тики и начинает лихорадочно суетиться. Но в минуту он не укладывается. А все из-за того, что никак не может найти свой проклятый второй башмак.
- Оставьте! - говорю я нервно. - Мы донесем вас и так.
Мы тут же хватаем Тики и мчимся обратно через весь город.
Когда мы приходим, Еу сидит на полу и собирает кубики. Увидев нас, она улыбается:
- Ты нашел его, Гуру?
- Да, дорогая! Вот это клоун. А это его родитель.
- А ты не обманываешь меня опять? - спрашивает Еу, сразу насторожившись.
- Что ты, Еу! Разве я могу обмануть тебя перед смертью!
- Но ты ведь всегда меня обманывал, милый!
- Побойся бога, малышка! Я могу обмануть любого, но только не тебя. Я просто не умею лгать, глядя в твои озера.
- Хорошо, Гуру, я тебе верю.
Я вижу, что еще немного и Тики опять расплачется. Слишком он был чувствительный.
- Подойдите поближе! - говорю я маэстро, подталкивая его рукой.
- Тики подходит и становится рядом с ней.
- Вы действительно папа клоуна? - спрашивает Еу, всматриваясь в его лицо. Тики начинает всхлипывать.
- Девочка! Милая девочка… - говорит он, захлебываясь слезами. - То мой единственный… - Он долго не может выдавить слово "сын" и начинает громко рыдать. И, рыдая, продолжает булькать. - Это единственное, что у меня осталось… А ты… ты… не веришь…
Мы начинаем его успокаивать, но Тики, войдя в раж, уже не может остановиться. Он до того расходится, этот маэстро, что я чуть было не решаю, что То меня разыграл и этот рыдающий старикашка и вправду его папаша. В конце концов, маэстро приходит в норму и Еу, взяв его за руку, просит:
- А можно мне потрогать ваш нос?
- Ради Бога! - улыбается Тики, наклонившись к моей малышке.
Еу берет его за нос и начинает сильно выкручивать.
- Что она делает?! - думаю я, напрягаясь. - Она же оставит его без флюгера.
Но Тики даже не квакает. Он совершенно очарован Еу и, кажется, это взаимно.
- Да, ты был прав, Гуру, - говорит малышка, оторвавшись, наконец, от Тики. - Теперь я вижу, что он настоящий. Спасибо милый…
- Идите! - говорю я клоунам и быстро их выпроваживаю.
Мы остаемся вдвоем. Я опускаюсь на Еу и начинаю гладить ее лицо. Я жду, что она умрет, но вместо этого она засыпает, и улыбка у нее довольная. Настолько довольная, что меня начинают одолевать сомнения: "Неужели она обманула, и это был способ заставить меня привести ей папу?!" - С этой тяжелой мыслью засыпаю и я, рядом со своей лгунишкой.
А утром приходит свет, и все становится на свои места. Еу лежит неподвижно, скрестив на груди свои тонкие длинные пальцы. Лежит так, как могут лежать только мертвые.
"Спасибо, девочка! Ты все-таки не обманула!"
Потом, вспомнив о хросах, пулей вылетаю из дома и начинаю шарить по городу, забегая в цветочные лавки. На улице Сновидений встречаю То, бегущего в сторону солнца.
- Ну как там? - спрашивает он, хватая меня за руку.
- Все нормально, она умерла.
- Поздравляю!
- Но теперь мне нужно найти хросы и непременно черные.
- Это непросто, Гуру.
- Знаю, но без них нельзя.
- Да! Здорово ты с ней намучился! - вздыхает То, искренне мне сочувствуя.
- Ладно… Это уже последнее.
Мы разбегаемся в разные стороны, и я продолжаю метаться в поисках черных хросов. К вечеру мне, наконец, удается найти их в какой-то старенькой лавке на южной окраине города…
 
Хоронят ее в четверг. Нас только четверо - я, Тики, То и рыжий хозяин дома, где Еу снимала комнату. Мы и несем ее маленький гроб, поднимаясь на гору, которую жители этого края почему-то называют - "Желтой". Подъем крутой и долгий, и мы изрядно устаем, пока доносим Еу до плато. Тики и То вырывают яму, куда мы с Рыжим опускаем гроб. Я отнимаю у Тики лопату и начинаю ее засыпать. Это я должен сделать сам. Когда заканчиваю, маэстро опять начинает плакать, а То все никак не может разжечь сигарету. Он совершенно спокоен и пальцы у него не дрожат, просто у То отсырели спички. У меня есть свои - сухие, но я не спешу их ему предложить. Я жду, когда он окончательно изведется. И все это время дует сильный холодный ветер.
- Для снега! - сообщает То, отрываясь от спичек, а затем добавляет:
- Это ветер Вей! Он расчищает место для снега…
Наконец, они все уходят и мы остаемся одни.
- Прощай, малышка! - говорю я, слегка волнуясь. - Ты была такая хорошая… Такая хорошая… Я даже не знаю, как это сказать… Я уже ничего не знаю… Но жизнь продолжается, и я должен тебя покинуть…
 
А потом начинается снег. Он падает сверху тяжелыми хлопьями, обеляя ее могилку. Еще немного, и я уйду. Уйду туда, где ее больше нет и уже никогда не будет. В этот огромный счастливый мир, где никто никого не ждет. Уйду навсегда от этого страшного места, как уходят живые, которые не возвращаются. И снег заметет мой путь…

ИЗ КНИГИ ТАМ, ГДЕ ЦВЕТУТ ДОЖДИ
СЧАСТЛИВЫЕ ГЛАЗА

Он увидел ее, бойко выстукивающей каблучками по другой стороне улицы. Ему понравилась эта поступь, эта грация лунной кошки.
Перейдя дорогу, он преградил ей движение и, улыбаясь легко и просторно, спросил ее голосом… Тем самым, которым всегда останавливал женщин, куда бы они не шли:
"Вчера я не сказал вам главного" - начал он плавно, погружая свой взгляд в ее теплые, залитые солнцем глаза.
"Мне?!" - удивилась она, ощутив дуновение чего-то Другого, исходящего от него.
"Я забыл…" - и слова потекли ручьем, а ручьи превращались в маленьких пестрых змеек, проникающих стайками в ее совсем еще юную душу. Слова обвалакивали ее дивным облаком, затмевая все остальное, и этот тягучий глубокий голос, идущий издалека, становился ей самой лучшей на свете музыкой…
 
Он говорил, продолжая идти с ней рядом, и она даже не заметила, как изменился маршрут, как они стали подниматься по скрипучей лестнице и оказались в его мансарде, где рядом со стеклянной пепельницей, стоял маленький темный кактус.
 
"Это мое одиночество" - сказал он каким-то далеким голосом.
 
Ночью она лежала на Белом, осыпанная лунным пеплом и губы ее шептали: "Ты… ты… ты… Откуда…".
 
Она была счастлива, как никогда доселе и ей ужасно хотелось, чтобы всё это длилось вечность. Она все время хотела вечности и только сейчас осознала это. Она хотела смерти и только сейчас поняла, что найти ее можно только в мужчине, который приходит, как ветер и как ветер уносит вдаль…
 
Она была счастлива и он видел это, наблюдая за ее глазами, слушая шепот влюбленных губ, проникая в поющее навстречу лоно, поглощая безумный крик, венчающий каждое преодоление ее смещенного вниз сознания.
 
Потом она тихо спала, но даже сквозь сон ее губы продолжали шептать слова….
Он поднялся и вышел из спальни, ощущая в себе необычный подъем и легкость, и что-то давно забытое…
 
"Этого не может быть!" - сказал он себе, приближаясь к зеркалу с чувством надежды и страха.
 
В мерцающем зеркале, обрамленном старинной рамой, он увидел свои глаза. Он увидел их такими, какими они были тысячу лет назад. Они были счастливыми. Ему это понравилось и не понравилось. Опустившись на стул, он долго сидел при свете луны в приятно запутанном состоянии.
 
Многое ему вспоминалось - из ушедшего, из забытого, из давно уже невозможного. Он вспомнил женщину - единственную, кого любил и которую оставил ради этой любви. И впервые подумал: "Зачем", потому что устал жить, устал уходить, устал оставаться..
 
Очнувшись, он снова приблизился к зеркалу, в надежде увидеть совсем другое - обычное - непроницаемое… Сухое, холодное, жесткое… Но ничего не изменилось - те же глаза, наполненные теплым светом, смотрели на него с амальгамы зеркала.
 
Вернувшись в спальню, он лег с ней рядом и прикоснулся губами к ее бронзовой коже, чуть ниже маленькой грудки, чуть ниже…
"Как же она хороша" - говорил он себе, любуясь этой волшебной бабочкой, залетевшей в его обитель…
 
А утром все стало на свои места, как и должно было стать и в чем он ни капельки не сомневался. С холодного зеркала на него смотрели еще более холодные глаза… Степные глаза Осеннего Волка, желающего лишь одного - Одиночества.
 
Проснувшись, она еще долго оставалась счастливой, благодаря его умению владеть собой и нежеланию увидеть ее расстроенной, потому что испытывал к ней признательность за эту чудесную ночь, за те глаза, что смотрели на него из зеркала еще несколько часов назад.
 
Продолжая нанизывать подходящие слова, он проводил ее до остановки, обещав позвонить сегодня же, зная точно, что уже никогда ее не увидит.
 
Когда автобус увозил ее навсегда, он почувствовал легкую, светлую грусть, пахнущую первым снегом. И более ничего.
 
Резко развернувшись, он стал возвращаться домой. Не потому что любил свой дом, для него это было не больше чем замкнутым помещением, состоящим из стен и крыши. Просто некуда было идти, и оставалось одно - возвращаться… В эту невыносимо прекрасную и совершенно невыносимую жизнь, куда возвращаются все, покинувшие ее на время.
 
И он возвращался… Возвращался легко и уверено, потому что некуда было идти, и лишь не многие знают об этой самой печальной тайне.

ЧЕРТА

Она живет там, где живут дожди.
Он существует там, где умирают камни.
 
Она считает, что звезды рождаются голыми.
Он ничего не считает по этому поводу.
 
Она любит больших черепах, покрытых пыльцой столетий.
Он любит большие автомобили и женщин без будущего.
 
Она хочет увидеть, как падает город.
Он хочет увидеть, как летит трава.
 
Она носит во взгляде сухие листья.
Он носит в кармане снег.
 
Она играет на флейте звенящую радугу.
Он играет на смерти ветер .
 
Она любит вынашивать лунные яйца.
Он любит откапывать в них слова.
 
Она рисует цветы на обломках печали.
Он пишет печаль на осколках дня…
 
А когда наступает осень и за окошком падает дождь, она ясно видит его лицо, осажденное тишиной, его темные глаза, видящие мир изнутри и смотрящие в никуда. "Где ты, любимый… - шепчет она в окно, укрывшись огромной шалью… Мое тело, налитое соком Желания, устало ждать твоих рук. Мои губы высохли от тоски. Моя душа напоминает колодец, с единственной каплей внутри… Это ты, любимый…"
 
Когда наступает осень, он прижавшись лицом к мерцающим стеклам окна, отвечает уставшим голосом: "Я здесь, моя милая… Я вечно здесь… Я рядом с тобой… Раскрой свое сердце как раковину и ты увидишь меня внутри, спящего в нем уже целую вечность…
 
Она знала, что никогда не увидит его.
Он знал, что они никогда не встретятся
 
А где-то далеко, на другой стороне планеты, на холодном камне сидит человек и выводит палочкой на песке: "Да запятая но". А потом добавляет две крошечные фигурки и проводит меж ними черту… На другой стороне планеты.

ОНИ

                                                                                             Виктории Державиной

Шел мелкий дождь. Она стояла на остановке недалеко от его обители - маленькой студии под крышей зеленого дома. Она стояла под зонтиком, решая сложную задачу - сказать ему "да" или "нет". Да - это скучно. А нет - печально. Она стояла и решала, пока другой человек, покинувший волчье логово, не обнаружил ее, застывшей под зонтиком и напоминающий белый тюльпан в руках одинокого странника.
 
Он подошел к ней одновременно с подкатившим автобусом, и когда она стала складывать зонтик их взгляды встретились. Она никогда не видела его раньше, но сразу возникло чувство, что всё это было когда-то - и лицо, и улыбка … И глаза, в которых, как в зеркале, она вдруг увидела себя совсем еще маленькой девочкой, которую он качал на коленях… Автобус ушел, а она продолжала стоять на месте, навсегда остановленная человеком, который, улыбаясь одними губами, шептал ей молча: "Куда ты уходишь…. Останься…"
 
Много воды утекло с тех пор, много лет пролетело мгновением, а эти двое, так и стоят неподвижно на той остановке, не в силах сдвинуться с места. Они настолько забылись, что люди считают их призраками, а птицы спокойно садятся на них,
как на памятники…

ЗАЧЕМ

Шесть часов вечера.
Пора подниматься из этого теплого кресла, в котором все больше и больше протекало его житие, цвета болотной воды.
Пора одеваться и отправляться к Эс, пригласившей его на свою вечеринку, где будут… Да бог с ними, с остальными. Там будет Ри, с которой он познакомился в прошлый четверг у Эс.
 
"Ри - с большими раскосыми глазами, несущими запах спелой пшеницы и солнца.
Ри - с длинными спелыми губами, похожими на контур последнего аиста, тающего вдалеке.
Ри - со вздернутым к небу носиком, напоминающим теорему Пифагора.
Ри - с тонкими нервными пальцами, перебирающими тихую музыку.
Ри…. Ри…. Ри…"
 
Всё это он выдал ей в прошлый четверг, приправив поэмку подходящим голосом, окаймив безупречно выбранным ритмом, окольцевав улыбкой и взглядами, и всем остальным, что не имеет слов, но срабатывает безотказно.
 
Реакция Ри оказалась обычной - он втянулась в трясину и слово за словом оказалась в зоне его господства над ее покоренным сознанием.
 
Он рассказал ей жизнь, ничего не говоря о жизни. Он рассказал ей, о чем по ночам беседуют камни, и ей стало ясно, что такое жизнь. Они говорили, не замечая других, а потом, неожиданно почувствовав пустоту, он быстро завершил рандеву и попрощавшись с малышкой, покинул апаратаменты Эс, которая давно уже стала ему только другом, и это очень устраивало их обоих.
 
Он ушел, а малышка осталась… Одна среди множества пестрых людей, ставших ей неинтересными. Они могли уйти вместе, но возникшие в нем пустота и усталость помешали ему сделать это. И он ушел один, оставив Ри в одиночестве.
 
Но сегодня все будет иначе. Сегодня "солнце гудит в его колесе" и он не намерен оставлять невзятое, но уже принадлежащее только ему.
Надо просто подняться, одеться и отправиться к Эс.
 
"Пора, - говорит он себе, - пора", но прежде, чем сделать движение, он настигается мыслью, заполоняющей его сознание.
 
Он представляет, как поднявшись с кресла, надевает рубашку, брюки, прочее, выкуривает сигаретку, тяжко вздыхает и, наконец, отправляется к Эс, где встречает Ри, которая, в силу неопытности, не в состоянии скрыть своей бурно нахлынувшей радости при его появлении.
 
Он говорит малышке…. Впрочем, неважно, что он ей там говорит, как и то, что слышит в ответ….
 
А потом, когда иссякает время, он берет ее за руку и, покинув хоромы Эс, отправляется к ней, в ее маленький домик, находящийся далеко от места его пристанища, что очень ему не нравится.
 
Там он кладет ее на кроватку, медленно раздевает, начиная с ажурных чулочков, и прикасаясь губами к ее чудным коленочкам… Потом он долго ее ласкает, потом проникает, потом… Крик раненой птицы, слышимый им не раз…
 
Во сне она обязательно что-то шепчет, а ему обязательно снится другая. Почему-то всегда ему снятся другие после бурных ночей с одной…
 
Утром… А что утром? А, собственно, ничего. Чай, сигарета, сияющие напротив глаза, его обещание вернуться вечером, расставание у порога, прощальное касание губами чужих губ, которое навряд ли можно назвать поцелуем, лестница, улица…. И долгое возвращение домой, из-за того, что эта малышка обитает на другой стороне планеты.
 
Ему представляется, что будет дождь, вперемешку с холодным ветром, и все прочие напасти, сопуствующие его возвращению в свою башню из слоновой кости…
 
Но вот, наконец, он дома, где первым же делом падает в свое любимое кресло.
 
"Из кресла в кресло" - подумал он неожиданно, ясно осознав, что всё, что между, уже прожито его сознанием и не имеет никакого смысла.
 
"Из кресла в кресло" - повторил он, смеясь, и решил не ходить к Эс.
 
"Зачем?"

ДА ЗАПЯТАЯ НО

Когда он впервые увидел ее… Ее волосы были похожи ветер, а линии Же - на кувшин родниковой воды. Он почувствовал жажду и купил колу.
 
Когда он впервые увидел ее… В ее глазах мерцали озера, в которых плавали листья с далеких планет. Он попытался прочесть эти листья, но он не знал этой странной азбуки…
 
Когда он впервые увидел ее… Ее руки, покрытые золотом солнца, напомнили ему Австралию, в которой он, правда, не был. Он ей сразу сказал об этом, и она обещала показать ему Сингапур.
 
Когда он впервые увидел ее… Ее губы искали потерянного поцелуя, а он никак не мог ей помочь.
 
Когда он впервые увидел ее… Она сказала, что мужчина, который любит, похож на на резиновый мячик, скачущий под ногами. Он с ней согласился, потому что считал иначе.
 
Когда он впервые увидел ее…
                                                       Но это была не она.

ЕСЛИ

Он очень любил рисовать лошадей, хотя никогда не видел лошадь в глаза и совершенно не стремился к этому.
 
Те, кто знали его, посмеивались, остальные находили в его "лошадинном" искусстве удивительное многообразие.
 
"Какая смешная свинка!" - восклицала его подруга, показывая на одну из "лошадок".
 
"Какой милый тюлень!" - искренне восторгалась девушка, живущая этажом выше.
 
"Какой симпатичный ослик! Но почему у него нет ушей?" - говорила другая, залетевшая к нему случайно.
 
"Ты - гений! - уверяла четвертая. - Твоего слона надо непременно отправить в музей…"…
 
А он молча стоял у мольберта со странной улыбкой на длинном худом лице и никогда не пытался им объяснить, что все эти годы он рисовал не животное, а нечто совсем другое. Он рисовал Слово, которым называют это быстроногое существо. Он знал, что слово, бегущее по его полотнам, было более истинным, нежели то, что мчится по ветру. Он знал это точно, несмотря на глухое непонимание приходящих к нему созданий.
 
И все это время он ждал. В тоске, нищете, безвестности, в полночных полетах над окружавшей его реальностью, в лирических спазмах сознания, в музыке о невозможном… Он ждал ту одну единственную, что однажды войдет в его дом и остановившись у первой картины, скажет ему глазами:
 
"Какая красивая лошадь!"
 
Это будет Она… Если

ЛЯГУШКИ

Он растворял ее в розах, придавая им новые краски, неведомые садоводам. Потом возвращал обратно, предварительно сдув пыльцу с ее красивых зеленых глаз.
 
Ей это нравилось и не нравилось. Ей было приятно тонуть в цветах, сознавая себя ничем, но ее возмущала та легкость, с которой он все это с ней проделывал, без ее согласия. Она была очень самолюбивым созданием и каждый раз его странные опыты вызывали в ней резкий протест…
 
И однажды, не выдержав, она прокричала ему в глаза: "Перестань! Я больше не в силах умирать в цветах…"
 
"Хорошо" - согласился он и с этого дня стал растворять ее в желтых камнях на берегу безымянного озера.
 
Он растворял ее в травах, дождях, ветрах… В дюнах, песках, песчинках… Как-то он ухитрился растворить ее в облаке, после чего очень долго выуживал ее с небес.
 
Она очень устала от этих игр, творимых человеком, которого любила больше всего на свете. Но она очень-очень устала. И когда он растворил ее в черепахе, что ужасно ей не понравилось, она, вернувшись, объявила ему тем голосом, который, как наивно считала, оказывал на него воздействие: "Если ты еще раз займешься этим, я от тебя уйду!"
 
"Куда?" - удивился он.
 
"Я найду человека, которому, чтобы любить, не потребуется растворять свою женщину в чем попало".
 
"Уходи!" - согласился он очень спокойно, прекрасно понимая, что никуда ей уже не уйти, потому что не может уйти то, что давно потеряло бег.
 
Хлопнули двери, стук каблучков побежал по лестнице и замер вдали, а в его открытые окна влетел голубой мотылек и опустился на стул, на котором минуту назад сидела она.
 
"Она" - произнес он мысленно и подумал, что слово это - пылинка, в которой легко растворить любую…
 
Вечером раздался звонок. На пороге стояла пылинка с виноватым видом. "Извини, я была не права… Растворяй, если хочешь, только, пожалуйста не в черепахах…"
 
Это был очень удачный вечер. Сидя за маленьким столиком, они очень обстоятельно составляли перечень живого и неживого, в чем она разрешала себя растворять. Не считая медузы, на которой они зациклились, во всем остальном у них царило сплошное согласие. Но в итоге он ее убедил, что именно в медузе женщина до конца осознает себя женщиной, и она согласилась.
 
Когда они покончили с перечнем и занялись тем, чем занимались обычно ночами, она, отдыхая у него на руке после бурных ласк, неожиданно воскликнула восторженным голосом - "Лягушки!"
 
"Какие лягушки?" - не понял он, еще не отошедший от прошедших волн.
 
"Мы забыли лягушек! Надо обязательно внести их в список".
 
"Но они же гадкие".
 
"Ерунда! Во-первых, они очень милые, а потом это так интересно - квакать…"
 
Впервые он посмотрел на нее Оттуда и ясно почувствовал, что мог бы любить эту очень красивую женщину, если бы мог любить.

ИЗ ЖИЗНИ ЗВЕЗД

"Кто ты?" - спросила она, приподнявшись с подушки в сумерках маленькой комнаты.
 
У нее были длинные, сухие, как вереск, волосы и глаза, шелестящие, как листва. У нее были длинные тонкие пальцы, с которых легким пунктиром срывались воздушные птицы… У нее были бедра с картин Модильяни… Она была женщиной.
 
"Кто ты?" - повторила она, не получив ответа на вопрос, который мучал ее со дня их знакомства, перевернувшего всю ее жизнь.
 
Устало повернувшись к женщине, ибо ему очень хотелось спать, он бросил короткое "Свет", не придавая значения сказанному.
 
"Ты не свет! Ты темная бездна, засасывающая все вокруг. Ты бездонная пропасть… Ты…" - она не знала, какими словами продолжить от переполнявшего ее волнения и осознания своей незначительности в жизни человека, который сковал ее сердце железным обручем и о котором еще несколько дней назад она не имела ни малейшего представления.
 
"Да, нет, малыш, я - свет" - повторил он громче, понимая, что так просто от нее не отделаться.
 
Поднявшись с кровати, он закурил сигарету и, задумавшись на мгновение, продолжил другим голосом:
 
"Я свет звезды. Некогда мощной звезды. Несказанно мощной звезды, погасшей в одно мгновение, - он вспоминал то далекое в жизни мгновение, когда каждое слово давалось со страшной болью. - Звезда погасла, а свет остался. И он продолжает лететь все тем же мощным потоком, создавая иллюзию существования. И никто на земле не ведает, что это всего лишь луч, потерявший свое начало и живущий за счет расстояния. И знающий точно, что ему уже некуда больше вернуться. Я живу, пока я лечу…"
 
"Вот такие дела, малыш" - завершил он короткую исповедь и, быстро одевшись, покинул комнату, ибо больше не мог оставаться с той, кому признался в своем отсутствии.

ВИШНЯ

Уже два дня его преследовал ветерок, несущий неведомый аромат. Чем-то очень знакомым дышало пространство и он знал, что это от Женщины.
 
Он перебирал города и страны, в которых любил и, помнится, был любим. В памяти мелькали веселые мулатки Пуэрто-Рико, загадочно томные шведки, говорящие мотыльками француженки, игрушечные японки, владеющие в совершенстве искусством плотской любви, женщины Сомали, Эфиопии, Греции… Но ни одна из них не напоминала ему аромата этого странного дуновения.
 
Вечером третьего дня, перед встречей со своей подругой, он сделал через портье заказ, и вскоре в его номере появился гарсон с тележкой, где среди прочего красовались фрукты. Взгляд его упал на вишню и что-то резко сдвинулось в его сознании. Он поднес одну ягоду к губам и то, что все время кружилось рядом, вспыхнуло ярким светом…
 
"Арзамас. Двухэтажный каменный дом. Хозяйка - толстая веселая казачка, у которой он снял небольшую комнату на несколько дней своей арзамаской "гастроли". Дочь хозяйки - двадцатилетняя девица, поющая звонкие казацкие песни и совершенно ничего не делающая, несмотря на постоянные упреки матери. У нее были большие синие глаза и длинные черные волосы, которые она то распускала до пояса, то сплетала в длинную тугую косу, подолгу простаивая перед зеркалом. Он вспомнил ее милую мальчишескую привычку пинать попадавшиеся на пути камешки и, торча перед зеркалом, спрашивать голосом, полным искреннего недоумения: "Почему я такая красивая?"
 
Это было необыкновенно распущенное создание, в чем уже очень скоро он убедился, что, однако, не вызвало в нем неприятия, хотя его всегда раздражали легкодоступные женщины. Ее распущенность была настолько естественной и убедительной, что ее просто невозможно было представить другой. Ну разве можно винить цветок за то, что весной он распускает свои лепестки и отдается, не глядя, первому встречному ветру. Так и она, в которой никогда не кончалась весна, жила мгновенно.
 
В те дни стояла жара, и ночами он спал на большом топчане, расположенном за маленьким деревянным флигелем, почти над самым обрывом, густо заросшим бурьяном.
 
В первую же ночь, едва он уставился на звезды, она появилась в одной рубашке и оказалась в его объятиях. "Ты не знаешь, почему я такая красивая?" - спросила она и стала покрывать его тело горячими поцелуями.
 
Красивая женщина, флигель, обрыв, луна и родниковое чувство первозданности мира, заполонившие его сознание.
 
Они занимались любовью почти до рассвета, пока не послышалось обычное дребезжание ведрами, которым ее мать начинала каждое утро.
 
И все три дня, пока он оставался у них, она приходила к нему ночами и дарила ни с чем несравнимые ласки пещерной женщины.
 
В их последнюю ночь, чувствуя грусть от неизбежного расставания (не потому что любил, а потому что привык к этим чудным сеансам, так непохожим на его городские утехи), он все же ее спросил:
 
"Ты спишь с каждым, кто останавливается в вашем доме?"
 
"Только с теми, кто нравится" - ответила она спокойно.
 
"И как часто они тебе нравятся?" - продолжал он ее пытать, ловя себя на мысли, что, пожалуй, впервые в жизни, задает такие вопросы.
 
"Часто!" - ответила она без малейшей капли стыда и добавила после короткой паузы: "Мужчины очень милы… а потом они беззащитные…"
 
"Я тоже беззащитный?" - поинтересовался он, сознавая, что нечто реальное угадала эта девица, наделенная инстинктом мыслящего животного.
 
"Конечно, - подтвердила она, - ты даже более беззащитный, чем большинство. Потому что сильный…". А потом снова к нему пристала: "Ну все-таки объясни же мне, наконец, почему я такая красивая…"
 
В середине ночи она неожиданно предложила: "Пойдем есть вишни".
 
"Зачем?" - удивился он.
 
"Их надо есть ночью… Ночью в них много луны…".
 
Они прошли метров сто, пока не оказались на заброшенном участке с несколькими большими вишневыми деревьями.
 
Она взяла одну вишенку и, слегка ее надкусив, приложила к его губам, а после лунного ужина отошла от деревьев и легла на траву, раскинув руки, как крылья. И они снова любили друг друга, губами окрашенными красным соком и запахом вишни, сопровождающим эту любовь. Любовь с вишнями оказалась самой пронзительной за все их время.
 
(Потом, расставшись, он еще долго вспоминал этот запах, тщетно пытаясь услышать его в других. Но шло время, и он постепенно от него отдалялся, а еще через пару лет и вовсе о нем забыл).
 
Утром он уезжал. Хозяйка долго и тепло с ним прощалась, в чем он усиленно ей помогал, в надежде увидеть ее. Его уже не удивляло, что она даже не вышла с ним попрощаться, ведь он был всего лишь фрагментом в ее не терпящей пауз жизни, в которой никто ей в сущности не был нужен.
 
Так он никогда не прощался, привыкнув к тому, что женщины долго на нем висели, когда он своевременно исчезал, а если и не висели, то стояли рядом, с глазами, полными грусти.
 
Уже у самого выхода из ворот, повернувшись, он увидел ее, вышедшую на порог и смотрящую в небо, о чем-то задумавшись. На него она даже не посмотрела. Его уже не было в ее жизни, и это было также естественно, как снег в январе или дождь в апреле.
 
"Молодая красивая дрянь!" - поставил он резкий диагноз и уже очень скоро покинул этот южный город, который перестал ему казаться милым.
 
С тех пор прошли годы, а вместе с ними и бóльшая часть его жизни. За это время он не раз менял города и страны, так и не сумев найти для себя пристанища. И вот сегодня Брюссель, где он ожидал в своем номере женщину, с которой собирался провести ночь…
 
Он взял одну вишню, слегка надкусил ее и передал… Его рука остановилась в воздухе, а память снова вернула туда - в каменный дом на окраине Арзамаса. Ему стало ясно, что в этот вечер не стоит ни с кем встречаться, потому что навряд ли он сможет сегодня осилить живую реальность.
 
Он позвонил своей женщине и под благовидным предлогом перенес их встречу на завтра, потом вызвал гарсона и попросил унести все обратно, оставив себе одну вишенку.
 
С этой вишенкой он и провел весь вечер, положив ее перед собой и предаваясь воспоминаниям. И все больше и больше в нем нарастало чувство, что, может быть, главным в его сумасшедшей жизни и были те несколько лунных ночей над обрывом, заросшим густым бурьяном. И та вишневого цвета любовь на траве ничейного сада.

КРУГ

Он сидел у окна, созерцая темные тучи, которые, с его точки зрения, двигались слишком медленно.
 
Она собирала вещи в соседней комнате, делая это подчеркнуто громко. У нее был чемодан из крокодиловой кожи серого цвета, который всегда вызывал в нем роскошное умиление. Живое зеленое, превращенное в мертвое серое, становится собственностью очаровательной женщины, которая каждые две недели использует ее в качестве главного своего орудия. Каждые две недели она объявляет торжественно о своем уходе, на что он совершенно не реагирует, чем доводит ее до бешенства.
 
Сегодня опять на неё накатило, причем, как всегда, без причины, если не считать таковой, те несколько милых фраз, которыми он одарил ее утром с самой хорошей улыбкой. Он сказал, что у нее интересный овал лица, она же, считая себя жемчужиной, восприняла это, как оскорбление. "И это единственное, что ты заметил?!" - вспыхнула она мгновенно. "Нет! - добавил он весело. - Мне еще нравятся линии твоих бровей. Они похожи на пушистых гусенниц". После гусенниц она и сорвалась, высказав всё, что думает о его свинском к ней отношении, а потом удалилась к себе, где после длительных всхлипываний набросилась на "крокодильчика".
 
Она собирала вещи, а он думал о маленьком доме в Сальми, где они отдыхали в конце декабря, катаясь на лыжах и подтрунивая над толстым смотрителем "санатория", который, блуждая по территории, задумчиво щупал снег и трагически вспоминал времена, когда зима была настоящей.
 
Покончив со сборами, она вернулась в гостиную и, встав напротив него, спросила злонежным голосом: "Ты ничего не хочешь сказать на прощанье?"
 
"Хочу", - уронил он небрежно и сделал паузу, как будто о чем-то задумавшись.
 
"И долго я буду ждать?!" - выплеснула она, после целой минуты томительного ожидания.
 
"Я хочу тебя кое о чем спросить, - оторвался он наконец от созерцания китайской вазы, - Ты не помнишь случайно, как звали того старика в Сальми, ну который все время причитал над снегом. Никак не могу вспомнить…"
 
Взгляд, которым она его одарила, если бы его озвучить, напоминал бы шипение африканской кобры, получившей удар хлыстом по самому больному месту.
 
Резко развернувшись, она сорвалась к себе, где по новой приступила к сборам, остервенело хлопая "крокодильчиком", теперь еще громче прежнего.
 
Потом, притихнув на время, снова вернулась к нему и, усевшись рядом с несчастными глазами, тихо спросила:
 
"Почему я не могу уйти?"
 
"Потому что любишь!" - ответил он.
 
"Но почему я тебя люблю!"
 
"Потому что не можешь уйти", - ответил он весело, замыкая круг.
 
"Помоги мне, милый, - начала она, подсев к нему и прислонившись к нему головкой. - Помоги мне уйти от тебя, я больше не могу так жить… Жить с человеком, который целыми днями о чем-то думает, совершенно меня не замечая. Как будто рядом нет никого. А когда я что-нибудь говорю, ты смотришь таким ненавидящим взглядом, что мне хочется умереть… Я очень-очень устала и очень хочу вернуться к нормальной жизни. Помоги мне тебя разлюбить… Ведь ты всё можешь…"
 
Ничего не говоря, он взял ее на руки и отнес в спальню, где, раздев, уложил на кроватку, чем и заканчивались все ее "крокодильчики".
 
Потом они долго лежали на широкой кровати, заливаемые лунным светом и опустошенные до предела. Ее золотистая головка покоилась у него на груди, а в зеленых глазах покачивались деревья, убаюканные синим ветром.
 
Позднее, уравновесившись, она стала вполне серьезно обсуждать с ним варианты ее ухода, придумывая самые оригинальные способы его разлюбить, на что он тихо поддакивал, совершенно ее не слушая. Ибо в этот момент тщетно пытался вспомнить название гостиницы, в которой они останавливались прошлой осенью. Он помнил, что оно начиналось со слова "труа", но это единственное, что он помнил. И это ему не нравилось.

КАК ВЕТЕР

Впервые он увидел ее на улице, в самом начале осени. Она проплывала мимо, выстукивая каблучками, что для него всегда было лучшей музыкой в мире, со вздернутой вверх головкой и фигуркой, похожей на луч, лишь мгновенье назад воплотившийся в женщину.
 
Ее можно было назвать красивой, но что значит это бесконечно уставшее слово… в мире, где так много красивых созданий… От нее исходило нечто… Какие-то очень родные флюиды, обволакивающие его сознание.
 
"Она - моя. Моя от рождения… С колыбели…" - думал он в трансе, пока женщина, благополучно миновав летящих навстречу прохожих, не растворилась в гудящей толпе.
 
Она исчезала, а он даже не шевельнулся, хотя на милых созданий, попадавшихся ему на глаза, реагировал в то же мгновение и обладал изощренной способностью останавливать их где угодно, хоть на лету. Но сейчас, охваченный чем-то новым, он не сделал ни шага и позволил ей кануть в толпе.
 
Несколько дней он пребывал в размагниченном состоянии, временами проклиная себя за медлительность, но потом постепенно уравновесился и вернулся к обычной жизни.
 
Прошло два года, и как-то вечером к нему радостно вломился брат с сообщением о своей женитьбе. Эту весть он воспринял уныло, как и любую подобную весть, никогда не понимая, зачем молодым и сильным привязывать себя к одной.
Но брат был счастлив и это было заметно по многим факторам.
 
"Я никогда не встречал такой женщины" - объявил он в конце, а с учетом того, что у него был немалый опыт, сказанное вызывало доверие.
 
"И когда ваша свадьба?" - спросил он его, наконец-то, поднявшись с дивана, с которого все это слушал.
 
"В эту субботу. Я надеюсь ты будешь?" - вопрос был задан слегка настороженно, ибо его отношение к свадьбам было известно всем и еще не было случая, чтобы он побывал хотя бы на одной из них.
 
"Буду!" - коротко ответил он, потому что видел, как счастлив брат, к которому всегда относился тепло и даже слегка по-отечески, в силу большой разницы в возрасте.
 
"Вот и прекрасно!" - расслабился брат, после чего очень скоро улетел к своей ненаглядной.
 
В субботу, настроив себя на скучнейший вечер, он отправился на это великое действо, именуемое человеством свадьбой.
 
Как только он появился, брат, сильно обрадовавшись, повел знакомить его со своей невестой… И невестой оказалась она. В белых одеждах, со все так же вздернутой вверх головкой, она предстала пред ним в своем трагическом великолепии. И опять, как два года назад, он почувствовал признаки транса, из которого, правда, вышел почти стремительно. Но острая боль от снова "найденного" и теперь потерянного навсегда, пронзила его насквозь. Он был мужчиной и жена брата не могла существовать для него, как женщина. Эта высокогорная традиция текла в его жилах тясячелетиями, потому он и понимал с такой щемящей тоской и болью, что ее уже нет для него.
 
"Почему? Почему именно она - его женщина с колыбели - оказалась единственной, к кому он никогда не сможет прикоснуться… Почему?" - думал он с тихой злобой, поднимаясь в зал и усаживаясь рядом с какой-то мордашкой, оказавшейся довольно милой.
 
В самом разгаре свадьбы после многочисленных "горько", каждое из которых отдавалось молотом в его сознании, он в приступе холодной злобы переключился на мордашку, которая все это время только и делала, что пыталась его соблазнить.
 
После нескольких фраз, они оказались в роскошном туалете ресторации, где в одной из кабин он, по существу, ее изнасиловал, загоняя свое долото с такой злобой и яростью, как будто хотел ее уничтожить. В действительности он просто очень хотел уничтожить мир, в котором всё и всегда расставленно не по своим местам.
 
Когда все закончилось, несмотря на старания мордашки (которой очень понравился такой жестокий способ любви) закрепить их случайную связь, он быстро от нее отделался и покинул свадьбу.
 
Дома первым же делом достал большую бутылку водки, без всякой надежды обрести забвение, ибо спиртное никогда на него не действовало. Оно только расслабляло тело, но никогда не отключало его сознание. Это проклятое сознание, живущее само по себе. И сейчас, после, чуть ли не залпом опорожненной бутылки, он ничего не почувствовал, кроме легкой вялости, что совершенно его не спасало.
 
Он долго сидел у окна, созерцая ночное небо и почти ни о чем не думал, в состоянии зависания над темной бездной. В кресле он и заснул, а утром, проснувшись и вспомнив вчерашнее, подошел к зеркалу и, оскалившись волчьей улыбкой, сказал себе железным голосом: "Все! Забудь! Этой женщины нет, потому что ее быть не может, вообще. Да и нет такой женщины, из-за которой ты утратишь право называться мужчиной. Нет и никогда не будет. Все!!!…"
 
И он забыл, почти забыл, ибо была в нем большая сила, подавляющая все живое, в том числе и самого себя.
 
Жизнь снова потекла чередом, он никогда не ходил к брату, который, ничего не понимая, все больше и больше демонстрировал свою обиду.
 
Через год у них был юбилей, на который он был приглашен в самой настойчивой форме. Он решил не идти, но в последний момент что-то опять всколыхнулось внутри и возникло непреодолимое желание увидеть ее, услышать ее, ощутить ее…
 
Впервые в жизни он испытывал страх, когда отправлялся к ним в дом, дабы выразить поздравления по такому ничтожному поводу, каковым всегда считал подобного рода события.
 
Снова увидев ее, он испытал все то, что испытывал раньше при встрече с ней. И еще раз понял, что она - его…. С колыбели.
 
После того, как приглашенные испарились, они сидели втроем за низким журнальным столиком, пили массандру и говорили о чем попало. Собственно, все больше говорил брат, явно довольный тем, что он, наконец, посетил их дом. Он говорил очень много и по большей части не в тему, из-за большого количества выпитого и отсутствия способности себя контролировать. Она же молча сидела напротив него, с немного усталым и явно скучающим видом.
 
"А ведь она его не любит. И, скорее всего, никогда не любила" - подумал он с внезапно нахлынувшей радостью, которую тут же сменила горечь. И впервые за весь вечер он посмотрел ей прямо в глаза своим пробивающим сущность взглядом. Она ответила таким же выстрелом, в котором он ясно увидел вызов. Их взгляды стали похожи на птиц, скрестившихся на лету, и все это продолжалось достаточно долго… Так долго, что даже плохо контролирующий ситуацию брат остановил свой бессмысленный щебет и спросил с удивленным видом:
 
"Что это с вами?"
 
"Ничего!" - ответил он резко и поднявшись с кресла, покинул их дом.
 
С этого дня он стал часто к ним приходить, хотя каждый раз давал себе твердый зарок, что это в последний раз. И каждый раз их взгляды встречались как птицы, которым жить можно только в небе, в вечном полете, лишенном земного пристанища.
 
Они любили друг друга и знали об этом. Только брат ничего не видел, потому что их птицы научились встречаться в небе, неведомо для остальных.
 
"Чем это кончится?" - спрашивал он себя и не находил ответа.
 
Никогда он не был так счастлив и так несчастлив одновременно. Он был слишком мужчиной, чтобы удовлетвориться одной платонической связью и слишком мужчиной, чтобы нарушить табу, данное ему от рождения.
 
И однажды он сделал то, после чего это мучительное балансирование стало уже невозможным. В тот момент, когда брат, неожиданно их покинул из-за каких-то срочно возникших дел, он приблизился к ней и, резко обняв, прижал ее губы к своим, вдыхая аромат всех этих лет без нее. Он целовал ее как помешанный, в губы, глаза, волосы… И она отвечала ему такими же безумными ласками…
 
"Забери меня с собой"- сказала она в наступившей паузе. - "Забери, любимый, ведь впереди у нас целая жизнь, и как нам прожить ее друг без друга. Забудь о том, что он твой брат, я никогда не принадлежала ему, и ты ничего у него не отнимешь…"
 
"Не могу любимая… Не могу… Дело не в нем, а во мне…"
 
"Ты не мужчина!" - бросила она в сердцах и отстранившись от него, отошла в угол комнаты и с отрешенным лицом прислонилась спиной к стене.
 
Ничего не говоря, он вышел из комнаты и покинул их дом.
 
На следующий день он пришел к отцу. Он знал, что то, что случилось вчера, не подлежит прощению и что сама мысль об этом никогда его не покинет. Отец был единственным, к кому он мог обратиться в этот момент, хотя прекрасно понимал, каковым будет его решение.
 
Он рассказал ему все. С самого начала, когда стоял на улице, ослепленный той, кого искал всю жизнь, и кончая тем, что сотворил вчера.
 
Молча выслушав его длинную исповедь, отец подошел к нему, положил свою тяжелую руку ему на голову и тихо сказал: "Ты должен уехать, сынок. Ты должен уехать из этого города и навсегда забыть о них. Иначе, ты сделаешь то, что я никогда не смогу простить и ты сам не сможешь. Я не вижу другого выхода…"
 
"Но мы ведь любим друг друга" - ответил он по инерции, понимая, насколько нелепо звучит этот сильнейший аргумент в данной ситуации.
 
"Ты любишь единственную, как любили тысячи до тебя. Но пройдет время, и эта единственная станет женщиной, просто женщиной, как это становится со всеми единственными. Но в твоем сердце навечно останется это бесчестие, которое погубит в тебе мужчину… Ты должен уехать, сынок…"
 
"Но куда? У меня в этом городе все, к чему я стремился долгие годы. Как мне все это бросить?"
 
"Об этом надо было думать раньше. А сейчас у тебя выход один - уехать. Навсегда уехать отсюда и никогда уже не возвращаться!" - ответил отец уже более жестким голосом.
 
"Хорошо, я уеду" - ответил он коротко и, попрощавшись с отцом, двинулся к выходу. Но на самом пороге отец его остановил.
 
"Прости меня, сын! - сказал он другим голосом. - Я понимаю намного больше, чем тебе это может показаться, но и я не могу по-другому. Прости и пойми…"
 
Они долго смотрели друг другу в глаза, и он ясно увидел, какая боль и страдание во взгляде человека, единственного на земле, которого он почитал, как святого. Он увидел в его глазах и любовь - то, что не видел никогда раньше, и ему стало больно за этого уже старого человека, который так же, как и он, проклят этим наложенным на них табу. И который прекрасно понимает, что этим своим решением, убивает в нем человека.
 
За два дня он ликвидировал все дела на огромной скорости. Квартиру и машину продал за бесценок, а все остальное оставил брату.
 
И снова в осенний вечер он стоял с небольшим рюкзаком (которого вполне хватало для жизни изгнанника) на Курском вокзале в ожидании первого поезда дальнего следования. Ему было без разницы куда уезжать, лишь бы куда подальше.
 
Через час он оказался в поезде, следовавшим в Новосибирск. Билет, а точнее место, он приобрел у Марины - проводницы вагона, показавшейся ему самой милой из девочек, обслуживающих этот состав. Он не собирался трястись в вагоне, где у него под носом то и дело мелькало бы нечто, вызывающее раздражение.
 
Марина - бойкая смазливая девица - предоставила ему свое запасное купе, явно очарованная, как им самим, так и теми несколькими фразами, которыми он сразу поразил ее сознание "дальнего следования".
 
"Интересно, - думал он, располагаясь в предоставленном ему "купейчике", - какие слова она произносит после". По складу он был аналитик и мог очень легко зациклиться на какой-нибудь мысли, разбивая ее на атомы.
 
Все три дня пока состав громыхал по рельсам, едва пассажиры отходили ко сну и в вагоне становилось тихо, Марина приходила к нему и они исправно и долго измывались над словом "любовь".
 
"Зачем тебе в Новосибирск?" - в первую же ночь поинтересовалась она, живущая в этом городе.
 
"Не в Новосибирск я еду, милая, - ответил он ей с улыбкой. - А из Москвы я уезжаю, милая… Милая, милая, милая… Мысленно он добавил "дура", но это никак не отразилось на его лице.
 
В Новосибирске он остановился у Марины на два дня, после которых ей опять предстояла поездка в эту, ставшей проклятой для него, Москву.
 
Два дня он блуждал по городу, пытаясь поймать его ритм и сущность, после чего однозначно решил, что этот город не для него.
 
Вечером второго дня, вернувшись к Марине, он сообщил ей, что уезжает, чем явно ее опечалил, которая, судя по многим признакам, возымела на него самые серьезные виды.
 
Через несколько часов он уже ехал в другом поезде в далекую Воркуту. Снова в "купейчике", предоставленной ему Татьяной, тоже смазливой, разбитной бабенкой, с которой также мило поладил и все ночи громыхания по рельсам так же активно убивал "любовь".
 
Воркута произвела на него еще более худшее впечатление, нежели Новосибирск. Уже на перроне ему не понравились тумбы, расположенные у входа на вокзал, а надпись сверху с названием города, исполненная яркими красками, вызвала в нем отвращение. В самом городе, где он остановился в гостинице, ибо Татьяна была замужем, его с первой минуты стало раздражать все. От каменных лиц туповатых прохожих, до перекошенных строений, по существу составляющих этот город. А длинный желтый фонарь, расположенный под окном его номера, который то зажигался, то гас, вызывал желание его уничтожить.
 
"Городишко явно не тот" - решил он в первый же вечер, и уже на следующий день катился в третьем по счету поезде, где все повторялось с удивительной точностью, не считая отдельных нюансов, вносящих некое разнообразие.
 
В городе, который он прибыл, он даже не стал останавливаться на ночь, в считанные минуты определив его полную непригодность.
 
То же самое произошло и в четвертом, и пятом, и шестом населенном пункте, пока не добравшись до одного из самых далеких городов России, он не осознал причины, мешающей ему остановиться. В этом старинном холодном городе, сидя на обшарпанной лавке вокзала, он ясно понял, что уже никогда не сможет жить "неподвижно", не сможет начать сначала… Он понял, что само слово "дом", вызывает в нем боль и тоску, и чтобы выжить, ему надо держаться далеко-далеко от этого очень простого слова. И далеко-далеко от прошлого.
 
"Этот шар очень мал для меня… И мне остается одно - ехать…" - сказал он себе на этом, седьмом по счету, вокзале и, даже не вступая в город, отправился дальше.
 
С этого дня он стал жить в поездах, где всегда находились подходящие девочки - Марины, Татьяны, Наташи…, с которыми он очень легко и быстро договаривался, в силу своей врожденной особенности нравиться женщинам и умению их подчинять. Он оставливался у них на ночь или на несколько часов, чтобы только привести себя в порядок и следовать дальше. Случались и казусы, когда ему приходилось покупать билет и коротать свои ночи в одиночестве, но это случалось редко и придавало особое разнообразие его бесконечному странствию.
 
Постепенно он научился многому и самому главному - не думать о ней. А свою новую жизнь, такую далекую от той другой, уже прожитой, он воспринимал совершенно спокойно, находя в ней ту прелесть, о которой никогда не ведал ранее и которой лишено едва ли не все человечество. Ему даже казалось, что все, что подсознательно он так тщетно искал всю жизнь, он нашел в этих обшарпанных от времени вагончиках, в этом следовании в никуда, в этой жизни ради нее самой. Будущее ему представлялось нелепым смешным животным и всегда вызывало в нем только улыбку. Утратив все, он обрел покой и способность жить настоящим. И никогда себя не жалел, даже мысли такой у него не проскальзывало, напротив, чем дальше, тем больше, он жалел других, умирающих ежесекундно в своих отгороженных от мира домах… Он был счастлив, и в отличие от многих счастливых, понимал это очень ясно…
 
Между городом А и городом Б медленно катится поезд навстречу горящим вдали городам. В маленьком закутке одного из вагонов лежит человек и считает огни за окном, летящие на огромной скорости. Успевать за огнями - стало одной из его забав, которых со временем набралось так много, что не хватало времени для исполнения всех желаний.
 
В глазах человека - птицы, летящие к звездам, на сердце - покой, окрашенный стуком колес, а в памяти - дождь за окном бесконечной комнаты.
 
Он живет в поездах… Как ветер.

СИНЯЯ БАБОЧКА

Таис                      

Временами, когда заедала тоска, он приходил в эту хижину, состоящую из одной единственной комнаты, садился на старый скрипучий стул и, положив свою голову на щербатый стол, отдавался пустынным мыслям.
 
Когда тоска отпускала, он возвращался в роскошные аппартаменты, не потому что хотел возвращаться, а потому что некуда было идти. Как и невозможно оставаться в той комнате вечно.
 
В его огромном доме всё абсолютно действовало ему на нервы. Даже тонкая красивая женщина, раздражала своей красотой и покорностью. Он ненавидел свой шкаф, который, чувствуя это, старался забиться в угол. Ненавидел хрустальную люстру, свисающую с потолка, которая всегда становилась печальной, едва его взгляд останавливался на ней. Ненавидел уложенный мозаикой пол и, когда он бродил по нему, последний старался не попадаться ему на глаза. Ненавидел каждую вещь, отмеченную красотой (у его возлюбленной был тонкий вкус), испытывая сильное желание разбить эти краски вдребезги. Но он всегда себя сдерживал, ибо прекрасно понимал, что это не проблема шкафа, паркета, люстры…, а исключительно его проблема. Какая-то странная болезнь, не дающая ему жить, как все.
 
И вот сегодня, опять переполнившись шкафами и люстрами, он пришел в свою тайную от всех обитель, сел на старенький стул, положил свою голову на щербатую поверхность стола и снова о чем-то задумался.
 
В открытое окно влетал абрикосовый ветер, смешанный густо с запахом спелых звезд, наполнявший его, как парус.
 
Еще с раннего детства он ощущал искаженность существования и чувствовал сердцем, что есть и другая, непохожая на эту, жизнь.
 
Долгие годы он потратил на поиски этой, другой жизни, но все было тщетно. Он так и не смог ее отыскать, хотя она всегда было где-то рядом. Вместо нее он нашел эту комнату, со скрипучим стулом, с обшарпанным столиком, с треснутой раковиной и протекающим потолком. Еще все время открытым окном, в который влетал абрикосовый ветер, смешанный густо с запахом спелых звезд.
 
А сегодня залетела бабочка… Удивительно синего цвета. Покружившись по комнате, она зависла на миг над столом и опустилась на самый край. Он долго и зачарованно смотрел на нее, а потом рассмеялся безумным смехом, ибо понял в этот момент, понял отчетливо ясно, что это и есть та самая, другая жизнь, которую так тщетно искал, но которую нельзя найти, оставаясь в границах сознания. Непроходимых границах, пока ты еще человек…
 
Он покинул комнату и вернулся к себе, где первым же делом подойдя к ожидавшей его тростиночке, сказал ей спокойным голосом: "Я ухожу!"
 
"Куда?" - испугалась она.
 
"Далеко!" - ответил он коротко и поднялся в свой кабинет, где, не мешкая, достал "Беретту", передернул затвор и… переместился в другую жизнь.

ОСЛИК

Она сидела за столом и рисовала осликов, и это длилось вторую неделю подряд. Ослики получались отменные и он, находящийся все время рядом, не мог того не признать. Кончив рисовать, она приклеивала очередное творение к стенке, отчего ее маленькая комнатка постепенно превратилась в кубик, густо обклеенный осликами.
 
Довольно часто ему невольно приходило в голову, что в этом ослинном мирке - он и есть самый большой осел, раз уже вторую неделю обхаживает девочку, которая только и делает, что рисует осликов.
 
Впрочем - не только. В паузах между ними, она садилась напротив и начинала рассказывать. Она всегда рассказывала о далеких странах, в которых никогда не была и его поражала эта ее способность - так ярко расписывать воображаемое.
 
Вот и сегодня, закончив рисовать, она присела на край кровати и стала рассказывать женщин "Берега слоновой кости", да так живо и красочно, что он ужасно пожалел, что в его жизни не было ни одной из них. Она сравнивала их с лианами, наделенными лунным телом. С черными розами, обжигающими лепестками. С лесными русалками, живущими среди ветвей…
 
Когда она закончила, он спросил:
- Скажи, милая, а почему-ты все время рисуешь осликов, и когда это все началось?
- С тех пор, как мы встретились.
- А причем здесь я?
- При самом главном.
- Не понимаю.
- Дело в том, что рисуя осликов, я пытаюсь нарисовать тебя.
- Меня?!
- Да, дорогой, тебя. А чему ты удивляешься? Это ведь ты с очень умным видом объявил мне в первый же день знакомства, что если хочешь рассказать дерево - расскажи тишину, бесконечность, камень… Все что угодно, лишь бы запахло деревом. Разве не так?
- Так! Но почему, чтобы рассказать меня ты выбрала именно осликов? Мне это совсем не нравится...
- Я выбрала то, что ощутила в тебе мгновенно. Глубоко-глубоко в твоем скованном льдами сознании живет это славное существо, но очень упрямое и строптивое. Это я и почувствовала.
 
Ни одна женщина не превращало его в ничто, как это сделала маленькая рисовальщица, с которой он связался по какой-то неясной прихоти. И, кажется, впервые в жизни, по существу онемел, не зная что ей ответить. При этом, посмотрев на стены, вдруг обнаружил, что у всех осликов есть нечто общее. Они все стояли, тупо упершись в землю, и казалось, никакая сила не способна их сдвинуть с места.
 
"Сейчас я уйду и избавлюсь от этого кошмара, если смогу избавиться", - говорит он себе, поднявшись, однако, не успевает.
 
Скинув прозрачный халатик и освободившись от ажурной тряпочки, скрывавшей пушистую ягодку, она бросает, смеясь, уверенным сильным голосом:
 
- Иди ко мне, ослик. Сегодня время любить. Я желаю тебя, как не желала ни одного мужчину, потому что ты…
 
- Ослик, - заканчивает он вместо нее.
 
- Нет, ты хищный и сильный зверь, в котором живет этот маленький ослик, не дающий ему покоя. Потому ты и не знаешь, как жить, потому и останавливаешься перед каждой развилкой, не желая идти дальше, ибо знаешь точно, что дальше ничего и нет. Но хищный и сильный об этом не ведает. Об этом знает, только твой чудный ослик…
 
- Иди ко мне, ослик, я буду тебя любить, - завершает она, накатывая горячим потоком обнаженного тела женщины, отделенного от сознания.
 
Стиснув зубы и признав себя временно осликом (решив, что позднее, разберется с этим животным), он с нахлынувшим чувством абсолютной свободы и легкости, неведомым ему дотоле, сближается с ней и летит, кувыркаясь, в пропасть. В темную бездну ее бесконечного тела… Осликом.

ЧУЖОЙ

"Забываю… Всё забываю… Лица, слова, жесты… Счастливые ночи в чужих домах… Дома, тротуары, улицы… Забываю тех, с кем было светло и тех, кто меня любил… Забываю их имена… Эту последовательность букв, делающих человека счастливым… Забываю буквы, точки, тире, междометия… Всё забываю, едва отхожу на шаг… Какая странная память, освобожденная от цепей… Какая странная жизнь, лишенная прошлого…"
 
На углу у аптеки женщина. Она красива. Да, она точно красива. У нее такие же волосы, как и у… Впрочем, неважно, как звали ту, тем более, что он забыл ее имя, и кажется очень давно…
 
Он подходит к красивой женщине и говорит, улыбаясь глазами:
 
- Здравствуй, милая… У тебя такие красивые волосы… Совсем как у той, чье имя я никак не могу припомнить…
 
Женщина делает шаг назад и смотрит на него растерянно-настороженным взглядом, а потом отвечает решительным голосом:
 
- Оставьте меня в покое! Я вас не знаю…
 
Так говорит она, у которой очень похожие... Но он забыл... Он всё забыл...
 
Недалеко от него - большой каменный дом, в котором живет его женщина. Она ждет его возвращения, куда бы он не ушел, и встречает его глазами, полными грусти... Грусть в ее глазах - это единственное, что он помнит… И то, что она его любит… Или любила... И еще, он не забывает этот расположенный рядом каменный дом, потому что он всегда перед его глазами, ведь он никогда не отходит от него дальше чем на сто метров, ибо очень боится забыть... И навсегда потерять возможность вернуться…
 
Сейчас он войдет в свой дом, где его встретят полные грусти глаза… Но он кажется, снова что-то забыл. Что-то несказанно важное, что она сказала ему напоследок, когда он выходил из дома… И глаза у нее были не грустные… А какие-то совсем другие… Они были похожи… Впрочем, неважно, раз он успел забыть…
 
Он возвращается в дом и пока он идет, его охватывает странное чувство, что сегодня, впервые за много лет, его там никто не ждет, потому что она сказала… "Господи, что же она сказала? Забываю… Все забываю..."
 
И он понимает, что дом уже пуст. Запах большой пустоты настигает его на площадке и он останавливается у дверей… Он долго стоит у дверей, потом поворачивается и уходит, ибо не хочет видеть то, что ему уже очевидно. И понимает с щемящей тоской и грустью, что ему уже некуда возвращаться в этом огромном, гудящем, как улей, мире…
 
По дороге, уводящей из города, движется человек. Временами он останавливается, что-то пытаясь вспомнить, а потом продолжает свой путь. Он очень похож на ребенка, потерявшего последних птиц, но похожее не считается, хотя все на земле похожее, если внимательно присмотреться. Вот и я похож на него, уходящего прочь из города с таким красивым названием…
 
Но почему так хочется плакать? Не нам, конечно, не нам… А тем, кто на нас похож.

ИНАЯ ЖИЗНЬ

Это книга, имя которой Женщина, прочитана до конца. До самой последней страницы. Захлопнута обложка. Поставлена точка. Читать больше нечего и ему остается уйти. Простившись с самим собой, он выводит на окне автограф и растворяется в бесконечном, оставляя вместо себя другого. Этот другой берет его имя, лицо, голос… Его манеру смотреть в глаза, улыбаясь волчьей улыбкой. Его тяжелый скрипучий смех, подавляющий окружающих. Его способность одним рывком перемахивать через флажки. И все остальное, за исключением времени, исчерпавшим свои резервы.
 
Все думают, что это - он. И это действительно он, простившийся и не вернувшийся, ибо путь его завершился и вчера это стало ясно… Окончательно и навсегда, когда последняя женщина из другой, уже прожитой жизни, назвала его по имени, которым когда-то давно его окрестила самая первая. И круг замкнулся…
 
Конечно-конечно… Еще будут другие женщины… С ними он не прощается, ибо с ними все будет иначе - по касательной, просто, легко… И он никогда не тронет их душ, никогда не войдет в их сознание, никогда не возьмет их покой. Потому что книга эта прочитана. До самой последней страницы… И любить он их будет иначе, собственно говоря, никак… Как любят выращивать розы… Разводить поросят или пчел… Или есть пирожки с капустой…
 
От последней мысли он, внезапно почувствовав сильный голод, направляется к ближайшей станции, где в известном ему буфете продаются те самые пирожки. Продавщица - пышная, пошлая, глупая Верка - и будет той первой, с которой прямо сегодня начнется жизнь… Совершенно иная жизнь - в мире счастливых тел.

КОНЕЧНО

Она исчезает, а он молча смотрит ей вслед, зная, что уже никогда не увидит ее, этих вспышек в лице, этой пеночки в длинном взгляде, этих овеянных вишнями губ… И всего остального, наполняющего его бытие в последние месяцы, в которых, как ему казалось, он наконец-то обрел покой.
 
Она исчезает быстрой походкой, стараясь как можно дальше уйти, ибо знает, что в любую минуту может сломаться и повернуть назад.
 
Она исчезает, а он ищет в своем сердце грусть, справедливо считая, что когда уходит любимая женщина, мужчина должен испытывать грусть. И он начинает чувствовать… Что он должен почувствовать грусть, которая где-то рядом, почти уже в нем, почти… Но почти не считается и, смирившись, он решает, что ее уход не имеет того значения, которое ему представлялось ранее - еще несколько минут назад.
 
Она исчезла, а он остался. Остался стоять на мосту, между двумя берегами старинного русского города. Ему кажется, что смеются дети, или подобные им существа. А может, это на том берегу гремят трамваи или длинно шуршат автобусы. Как трудно различимы звуки, когда ты слышишь намного дальше… И все же, кажется, смеются дети.
 
А в это же время - и он это точно знает - где-то, в каком-то городе, в каком-нибудь маленьком тупичке покоится груда афиш, занесенных туда синим ветром. Он представил себе этот ветер, этот синий роскошный ветер и сразу стало легко.
 
"Какие афиши и причем здесь ветер?" - спросите вы, на что он спокойно ответит:
 
"Неважно, какие… Важно другое - что где-то непременно есть тупичок, в котором покоится груда афиш, занесенных роскошным ветром. И что ветер - синий!"
 
"Безумец!" - скажите вы, и он согласится: "Конечно!"

ЖИВАЯ СМЕРТЬ

Он вышел из дома и, увидев ее, впервые изменил себе. Обычно, быстро перестроившись, он начинал змеиными пассами незаметно убивать расстояние, сейчас же, охваченный каким-то вихрем, подошел к ней вплотную и одним ударом сорвал дистанцию:
 
- Мы не должны расставаться, милая. Мы должны быть вместе всегда.
 
- Вы понимаете, что говорите, - отшатнулась от него незнакомка, шокированная таким началом.
 
- Я понимаю больше, чем говорю, - ответил он жестко. - Ты моя по жизни и я никому тебя не отдам.
 
- Да вы сумасшедший, - вспыхнула женщина, окончательно придя в себя и осознав всю нелепость сложившейся ситуации.
 
- Ты тоже, - ответил он сразу и взял ее за руку, как всегда не рассчитав свою силу.
 
- Отпустите, мне больно! - вскрикнула женщина. - То, что вы говорите - безумие. Я люблю другого, который с минуты на минуту должен подойти. Так что лучше уйдите…
 
- Уйдет он, а не я, - ответил он спокойным голосом, продолжая любоваться тем, чему не смог бы найти название и что швырнуло его к этой женщине.
 
Высокий мужчина, отмеченный уверенностью и броской внешностью, подходит к ним в этот момент и, посмотрев на него с удивлением, спрашивает у своей возлюбленной.
 
- Кто это?
 
- Не знаю, - отвечает она, - по-моему сумасшедший. Он решил, что я должна принадлежать ему, хотя видит меня впервые. Он точно сумасшедший.
 
- Значит так, парнишечка, - начинает явившийся, положив свою тяжелую ладонь на его плечо, что выдает в нем хронического дилетанта. - Одна нога здесь, другая там, и тебя нет. А иначе…
 
Но закончить не успевает. Его рука, так неосмотрительно лежащая на чужом плече, мгновенно перехватывается сверху, затем следует стремительный каскад захватов, ломающих все, что можно сломать. Мужчина закричал, а скорее взвизгнул от шоковой боли, всегда сопровождающей это его коронное айки-мато.
 
Уложив еще недавно значимое тело на землю, он правой ступней пережимает ему гортань и когда поверженный начинает синеть, убирает ногу и требует:
 
- Скажи, что она тебе не нужна. Что ты ее больше не любишь. Скажи или я убью…
 
У лежащего не возникает и тени сомнений, что именно так и будет, ибо в глазах человека, смотрящего сверху, он видит то, что никогда не видел и это вселяет в него дикий ужас и желание оказаться подальше от этого проклятого места и от этого страшного человека. О своей женщине в этот момент он даже не вспоминает…
 
Как зомби, мужчина повторяет все, что от него потребовали, и, тут же поднявшись, исчезает в метро, с трудом переставляя ноги.
 
Он поворачивается к ней и спрашивает:
- Теперь тебе ясно, что ты - моя.
 
Женщина молчит, пребывая в каком-то ступоре от этой стремительно жуткой сцены и от того, что любимый ею человек так легко от нее отказался. Хотя и не так легко, если принять во внимание, с кем они оба столкнулись.
 
Очнувшись, она смотрит ему в глаза, с нахлынувшим желанием высказать все, что думает, но ее взгляд разбивается вдребезги, налетая на скалы его темных холодных глаз.
 
- И что дальше? - это единственное, что ей удается выдавить.
 
- А дальше - жизнь! - отвечает он резко потеплевшим голосом и с легкой улыбкой на жестком лице.
 
По пути к ее дому они оба молчат, остро ощущая неуместность слов.
 
Женщина, подчинившись, пытается осознать это странное чувство, которое начинает испытывать к идущему с ней человеку. Гамма большая, но очень отличная от любви, несмотря на непонятное желание оставаться с ним дальше. Что-то новое, манящее, длинное… И все-таки не любовь. Так ей почему-то кажется.
 
И он, видящий все, понимает ее состояние, состояние жертвы, запутавшейся в силках. И отсутствие самого главного, что всегда исходило от них, запутавшихся и покоренных. Он не чувствует этого запаха, и не потому, что утратил способность мгновенно его улавливать, а потому, что его просто нет.
 
"Неужели, только из-за того, что я так бездумно сорвал дистанцию, что не змеей, а человеком подошел к единственной…." - думает он, входя вслед за ней в оставленную открытой дверь.
 
У нее дома, они еще долго продолжают молчать, сидя на обтянутых бархатом стульях, расположенных вокруг стола с большими резными ножками. (Его страшно удивляет несоответствие этих стульев и ножек сидящей напротив женщине, что еще больше сбивает с прямой). Она - в ожидании, а он - в несвойственной ему заторможенности, потому что все происходит не так, как прежде. А по-другому ему не нужно.
 
А потом, неожиданно женщина начинает плакать. Тихонечко плакать, уткнувшись в свои ладошки.
 
- Почему ты плачешь? - спрашивает он, опускаясь у ее колен.
 
- Ты разбил мне жизнь…
 
- Я разбил то, чего не было, но я могу дать тебе многое. Только это многое зависит лишь от тебя… Да, женщина, - добавляет он после паузы, - как ни странно, но то, что всегда зависело от меня, сейчас только в твоей воле.
 
- Уходи, - говорит она уставшим голосом.
 
Он молча встает и выходит, а оказавшись на улице, начинает быстро удаляться от дома. Отойдя метров на двести, опускается на скамью, в маленьком парке, усыпанном листьями. Ему не хочется никуда идти - только молча сидеть в окружении желтых листьев, перебирая забытые числа.
 
Через минуту, после его ухода, в сознании женщины происходит сдвиг, и она начинает понимать то, что не могла осознать раньше. Да, это, конечно, не та любовь, ведомая ей доселе. Но это намного больше, настолько больше, что не вписалось в слово, истинное значение которого только сейчас и открылось ей. Женщине становится ясно, что тот, кто пришел в ее жизнь сегодня, был именно тем, о ком она грезила все эти годы, но совершенно не представляла. Потому и не узнала, когда он Пришел.
 
Очнувшись, она выбегает из дома и начинает метаться, не зная, куда он исчез, потом сворачивает в ту же аллею, наступая на лужи в домашних туфельках. Ей кажется, что если она его не вернет, в ее жизни уже никогда ничего не случится.
 
Взволнованная и растерянная, она не доходит до его скамьи и, повернувшись назад, устремляется в другую сторону. Но он, смотрящий в начало аллеи, увидел ее и сразу же понял все. Но было поздно. Его сознание уравновесилось, а душа обрела покой.
 
Он был проклят любовью однажды и навсегда, и теперь уже не был уверен, что она смогла бы снять с него это табу, наложенное прошлой жизнью.
 
Его мысли перемещаются в детство, и он вспоминает мать, которую любил до беспамятства и всегда был глубоко несчастен, когда она покидала его на время. Он вспоминает женщину… Ту, что оставила его навечно, удалившись в иной мир. Как сейчас, он помнит это любимое тело, расплющенное об асфальт… У дома, в котором он жил. Он помнит, как плакал несколько дней подряд, после чего в нем навсегда исчерпались слезы…
 
Покинув скамью, он доходит до пирса, расположенного недалеко от парка. Прямо над ним кружатся крикливые чайки, с которых жирными каплями падает мертвое.
 
"А ведь они и не знают, какая страшная боль пронзает человека в момент падения. Ибо у них есть крылья…"
 
Стоя у моря, он тщетно пытался вспомнить, где и когда ушел не туда. Ту далекую нынче развилку, со множеством поющих дорог, из которых он выбрал одну… Приведшую, в конечном итоге, к этому пустынному мрачному пирсу, где летают тела, с которых падает мертвое…
 
И постепенно он сознает, что не было никакого множества, а была лишь одна единственная - живая смерть.

КОТОРОГО НЕТ

- Я люблю тебя, милая, - говорит он, целуя ее везде. - Я люблю тебя, счастье мое, люблю…
 
Она смотрит на него широко распахнутыми глазами, в которых безумная радость и удивление. И многое-многое другое…
 
- Ты сказал это… Ты, наконец, произнес эти несколько слов, которые я так долго от тебя ждала. Ты смог это сделать, любимый. Ты оказался сильнее, ты…
 
- Я люблю тебя… Я люблю твои чудные волосы, губы, глаза, руки… Я люблю этот мир, ибо увидел его впервые… Эту радугу, небо, дождь… Эти желтые листья, летящие в лужи… Я люблю эти лужи и мне хочется прокричать: "Я люблю вас, лужи, люблю…"
 
Она становится на колени и молится небесам, что они вернули ему жизнь.
 
Он опускается рядом, ощущая странное желание заплакать. Это годами отложенное желание прошло через всю его жизнь, и не было дня, чтобы слезы… слезы, огромные с орех, не подступали к его глазам, но усилием воли он превращал их в скрипучий смех.
 
Но сегодня он ничего не хочет скрывать, он хочет рассыпать свои орехи на этой последней в его жизни женщине. И, положив свою голову ей на колени, он начинает плакать. Он плачет навзрыд, а она, целуя его глаза, повторяет счастливым голосом:
- Ты воскрес, амиго! Ты плачешь и значит, ты снова уже человек. Ты не боишься плакать и не боишься говорить - люблю..."
 
- Да, любимая я воскрес. Я знал, что однажды придет этот день, и он пришел.
 
- День, в котором я плачу, и ничто меня не остановит…
 
- День, в котором люблю и не боюсь говорить об этом…
 
- День, в котором каждая тварь мне роднее и ближе себя…
 
- День, в котором моя растворенная ветром душа переполняется миром и мир… Изливается через край, заполняя другие миры, в которых я жил когда-то…
 
- День, которого… Нет.

ПОД УГЛОМ

Пчела подлетела и села на край стола. Он посмотрел на пчелу, надеясь увидеть в ней что-то еще, но ничего не увидел, кроме пчелы. Ему это не понравилось и он ушел.
 
Спускаясь по лестнице, он вспомнил Париж, где прожил почти три года. Жил на маленькой тихой улочке, в небольшой двухкомнатной квартире, выходящей окнами в парк. Разгуливал по городу, вдыхая его аромат и ритм, просиживал часами в кафе, читал газеты, любил Жоан… Спокойной, размеренной любовью, не уверенный в том, что это взаимно, хотя на словах Жоан была от него в восторге и выражала это при каждом удобном случае. Но где-то в глубине - и он это чувствовал - существовала стена, отделяющая его от главного… почти как в нем. Было очевидно, что при необходимости Жоан сможет легко с ним расстаться, а он всегда исповедовал формулу - если без тебя можно обойтись, то рано или поздно без тебя обойдутся. Но это его устраивало, как и сама парижская жизнь, не дающая многого, но и не требующая ничего взамен.
 
Потом, как-то незаметно, он завязался с Мадлен - подружкой Жоан, воспринявшей это без особых эмоций, не считая одного короткого словечка, которым одарила его на прощание. Но все было очень легко и слезами даже не пахло.
 
"Как странно любят эти француженки!" - удивлялся он, когда за Жоан спокойно захлопнулась дверь. Можно сказать - аккуратно. В России бы она точно захлопнулась с треском.
 
С Мадлен было то же самое. Те же прекрасные, но ни к чему не обязывающие ночи. Те же быстрые поцелуи на прощанье, та же размеренность в чувствах и очаровательная безответственность каждого перед каждым…
 
Сегодня он вспомнил Париж, о котором давно уже не вспоминал. А всё пчела, присевшая на край стола, прямо у него под носом, и в которой он так и не смог найти что-либо не пчелинное. Потому и вспомнил Париж, где пчелы летают боком и каждый раз в них обнаруживается что-то новое.
 
Это было довольно странно, и однажды он обратился к Хосе - старому испанцу, торговавшему на улице тряпичными куклами.
 
- Почему ваши пчелы летают боком? - спросил он испанца, на что последний ответил двумя короткими фразами:
 
- Это не пчелы летают боком, амиго. Это Париж расположен к чужим под углом в 45 градусов...
 
Ему пришлось согласиться со старым испанцем, ибо нечто подобное он и сам ощущал временами. А теперь все встало на свои места, и то, что порой ему казалось странным, обрело свой простейший смысл.
 
Так, ему стало ясно, почему деревья в Париже похожи на старых дев,
боящихся прикосновений.
 
Почему тротуары скользят под ногами в сторону.
 
Почему ливни и ветры так часто пролетают мимо.
 
И почему, наконец, француженки любят косо.
 
После последнего открытия он сказал Анабель, подружке уже Мадлен,
что у него в России умирает кактус, и оставил Париж навсегда.

НИЧТО

Искрясь от обиды и гнева, она подошла, гремя каблучками, чтобы ударить его по щеке. Но едва замахнулась, он, перехватив ее прозрачную руку, так крепко сжал в своих железных клешнях, что у нее на глазах появились слезы.
 
Ему нравился этот хрусталь на ее длинных пушистых ресницах, особенно при луне. Ему нравилась эта женщина, и он часто пытался понять причину, но она всегда от него ускользала. Иногда казалось, что это - глаза, убегающие от себя, как у ребенка, потерявшегося в толпе. Или длинные волнистые губы, как у веселого лягушонка…
 
Когда он смотрел, как она раздевается, ему начинало мерещиться, что в этой фигурке с осинной талией и кроется вся причина. Но потом понимал, что ему просто нравятся осы и, значит, причина в другом…
 
И вот сейчас, когда она замахнулась, чтобы одним ударом излить все то, что он успел накопить в ней за несколько месяцев, ему неожиданно стало ясно…
 
Это было ужасно… Лучше бы он ничего не понял и до сих пор продолжал искать…
 
Ужасно вдруг осознать, что ничто не имеет причины.

ЧЕЛОВЕЧКИ

Он рисует на асфальте белым мелком человечков, но получаются квадраты с ножками. Ему ужасно хочется хотя бы однажды исполнить задуманное, но у него это не выходит. Все что угодно - от букашек до обезъян, но только не человечки. А однажды он ухитрился соорудить такое, что его подруга, сидящая рядом, пришла от него в восторг, а потом взяла карандаш и на том же листе преспокойно нарисовала дюжину человечков, вызвав в нем жгучую зависть и сильное желание испортить ей настроение.
 
Вот и сейчас, сидя на корточках, он с завидным упорством выводит линии, которые, в конечном счете, складываются теперь в кукушек.
 
Рядом стоит женщина, с которой он прожил последний год. Наблюдая за ним, она с большим удовольствием изыскивает в нем недостатки:
 
"Боже, какой отвратительный подбородок! А я удивлялась, почему в нем ни капли чуткости…"
 
"Какие угрюмые плечи и омерзительно бычья шея…"
 
"Слишком сильные руки…"
 
"А этот прямой, с маленькой горбинкой нос - несомненное свидетельство наглости и нахальства…"
 
"Как я жила с ним все это время?" - продолжает удивляться женщина, находя в нем кучу изъянов.
 
Но изъянов много, а ей нужен один - решающий, ей нужна причина, чтобы понять до конца, почему она больше не любит. Не любит человека, без которого недавно не представляла и дня своей жизни. Но найти причину ей так и не удается и, устав от тщетных попыток, она решается покончить одним ударом.
 
- Я ухожу, - говорит она резким голосом.
 
- Куда? - спрашивает он по инерции, продолжая рисовать человечков.
 
- Я ухожу от тебя. Я больше тебя не люблю. Надеюсь, ты не станешь закатывать сцен?
 
- Каких?
 
- Ты так и не понял, о чем я? - начинает она закипать.
 
- Да, понял, понял… - отвечает он, рассмеявшись, и, наконец, отложив мелок. - Ты меня разлюбила, а поскольку жить без любви некрасиво, ты уходишь. Но при чем здесь я?
 
- Как это, причем здесь ты? - от такой наглости она едва не теряет дар речи, при этом почувствовав сильное желание оказаться в его объятиях и снова испытать все то, что он проделывал с ней самым иезуитским способом.
 
- Ну, уходишь то ты, а не я. Я, например, никуда не ухожу. Так что, это твоя проблема и решай ее без меня.
 
Несколько длинных секунд она смотрит ему в глаза с бушующей ненавистью, на что он абсолютно не реагирует, потом, резко повернувшись, начинает уходить, чувствуя себя глубоко несчастной за то, что жизнь столкнула ее с этим совершенно невыносимым человеком, от которого не раз пыталась уйти, но что-то всегда ее останавливало. Невидимыми путами он привязал ее к себе, как игрушку, и она нужна была ему не больше игрушки, о чем они оба прекрасно знали.
 
Но теперь все будет иначе, теперь она уйдет навсегда и никогда к нему не вернется. И она знает точно, что так и будет, как бы не было плохо потом, ибо не видела другого выхода.
 
Ее красивая фигурка исчезает вдали, а он с интересом смотрит ей вслед, ощущая волчьим чутьем, что она не вернется, если того не пожелает он. Но он не собирается ее останавливать, ему уже надоела эта красивая, упрямая стерва, которую он давно пролистал, после чего начал делать все, чтобы она ушла сама.
 
Его разрыв, до нее, с другой, когда он исчез, как обычно, привел к неожиданным последствиям, после которых ему пришлось проторчать целых три дня у ее кровати в госпитале Сакра-Кер, пока врачи не привели ее в норму. С тех пор он решил, что самым разумным будет не бросать их так, как он делал прежде, а самих доводить до мысли - уйти за неимением другого выхода. Как сегодня…
 
Снова взяв в руки мелок, он с еще большим упорством начинает чертить на асфальте замысловатые линии, бесконечно завидуя тем, кто творит человечков несколькими мазками.
 
После десятиминутных корпений у него получается нечто, чему даже он не может найти название. Но это делает девочка-подросток, оказавшаяся рядом и вынесшая смертельный для него вердикт: "Какие красивые черепашки!"
 
Резко поднявшись и отшвырнув мелок, он отправляется прочь от этого места и этой девочки, с сильно подпорченным настроением.
 
Но пока он идет, умышленно наступая на лужи от желания что-то убить, настроение начинает подниматься, а в итоге и вовсе выравнивается, когда неожиданно для себя он приходит к совершенно простейшей мысли, отчего замирает на полном ходу, так она его поражает и так она ему нравится. Он, наконец, понимает причину, ибо только у них - у гениев… Не получаются человечки.
 

НИКОГДА

У него был дом. Большой и красивый дом.
У него была женщина, скажем точнее, жена.
Молодая, красивая, любившая его до беспамятства.
У него был роскошный авто и аквариум с красными рыбками.
Помнится, что-то еще. Да, еще были дети, нормальные тихие дети, потому что ничто кричащее рядом с ним не растет.
У него было…
 
Что толку перечислять. Этим можно заниматься до утра. Важно, что сейчас у него нет ничего, кроме хрупкой китаяночки Ли, которую все считают красивой, а он не может им никак поверить. Ли ходит за ним по пятам, как послушная собачонка и преданно смотрит в глаза. Иногда ему хочется ее убить, но вместо этого он кладет ее на кроватку и начинает осыпать поцелуями, ощущая себя ничем. Потом ему снова хочется ее убить. Какая-то странная китаяночка, которую все время хочется ликвидировать. И он непременно бы с ней разделался, если б не ведал точно, что и ее у него тоже нет. И не было никогда… Как дома, жены, аквариума…

ОБРЕЧЕННЫЕ

Он стоит на улице, только что, расставшись с женщиной, не оставив ей шанса понять, что все уже кончилось. Молча стоит и, созерцая вечернее небо, считает большие и малые звезды, решив, что на данный момент - это самое подходящее для него занятие.
 
Проходящая мимо женщина обращается к нему с вопросом:
 
- Вы не скажите, который час?
- Без пятнадцати осень, - отвечает он быстро, оценив ее стать и необычный облик лица.
- А по-моему уже зима, - отвечает она ему в тон, хотя лето в самом разгаре.
- Все дело в пчелах. Они слишком белые, - бросает он тут же, на что получает не менее быстрый ответ:
- Это не пчелы. Это пингвины летят на Луну, а шляпы прохожих освещают им долгий путь.
 
Так, перебрасываясь странными фразами, они какое-то время стоят на улице, а потом, рассмеявшись и взявшись за руки, исчезают в тумане навстречу грядущему прошлому.
 
Каждый из них, проживший много жизней, знает, что Это на время, и что если сильно задуматься, то не стоит никуда идти, а просто нужно направиться в разные стороны. Но они ведают и другое: что главное в искусстве любви - не останавливаться на одной мысли и никогда не думать о будущем.
 
Они очень подходят друг другу и оба хорошо это чувствуют, но даже эта похожесть не отменяет их прежнего опыта. Опыта птиц, обреченных на приземление.

ЗВЕРЕК

- Почему? - спрашивает она, уткнувшись в его плечо.
- Не знаю, - отвечает он. Может быть ветер, а может быть, дождь. А может и то и другое.
- Но я не хочу, чтобы он уходил.
- Я тоже.
- Но ведь мы не можем его остановить?
- Не можем.
- А давай, закроем все окна и двери.
- Хорошо, - соглашается он, и поднявшись с дивана исполняет ее желание.
- Интересно, он здесь? - спрашивает она.
- Может и здесь, а может уже далеко. Кто знает, милая…
- А может мы все придумали? Может его и не было?
 
- Может и не было, - отвечает он тихо, хотя прекрасно знает, что этот хитрый зверек был с ними с первого дня, как со всеми влюбленными, и что теперь он их покидает. Он даже слышит его шаги - эти тихо хрустящие звуки, печальнее которых нет ничего на свете… Он ясно видит, что и она это знает, только не хочет признаться в этом. И, значит, он должен уйти. Иначе, уйдет она.
 
И он уходит. Уходит туда, где обитает зверек, ищущий только двоих.

ГРАНИЦА

Он стоит рядом с ней и шепчет ей бархатным голосом:
 
- Посмотри, как прекрасно все!
В это тихое летнее утро из глубины уходящего августа.
Как прекрасны деревья, поющие песню ветра.
И ветер, мой милый ветер…
Посмотри, как прекрасен уж, скользящий по траве кругами.
А эти божьи коровки - капельки крови, выпавшие с небес.
Эти сочные травы, переполненные луной.
Эти крылатые кузнечики, стерегущие расстояния.
Как прекрасна полынь, имя которой - полынь.
И туман над рекой, уплывающий розовой дымкой.
 
А там вдалеке… Видишь ту белую птицу, парящую над землей. Разве может с ней что-то сравниться в этом полете над собственным телом… В самой себе…
 
И все это, милая, рядом с нами, стоит только открыть глаза.
 
А потом, замолчав на мгновенье, добавляет далеким голосом:
 
- И будет всегда… Пока ты меня не любишь.

ВЕДЫ ИЗ 'УЧЕНИЯ О БЕСКОНЕЧНОМ'

Расширенная версия "Учения" на сайте "Храм Осеннего Волка"



Мефисто стоял у воды и смотрел на время, падающее с небес комьями желтой глины. Ему нравилась глина, но ему не нравилось время, отпадающее от себя, ибо время, в котором иссякает Полет, начинает двигаться вспять, непрерывно сжимая пространство. Пространство становится все меньше и меньше, вытесняя последних ящериц, притаившихся в глубине. У маленьких ящериц ужас в глазах от непонимания происходящего.
- Где же нам жить, Учитель? - вопрошают их взгляды, полные безысходности.
- Скоро, совсем уже скоро - отвечает Мефисто, - пространство достигнет предела Во, свет Бесконечного покинет его навсегда и оно превратится в янтарную глыбу, внутри которой распятыми мушками будут тихо покоиться захороненные миры. И вам, именно вам предстоит возвести его заново из кубических звуков магической музыки… Музыки сООтветствий. Там вы и будете жить… Скоро!



Мефисто смеялся, глядя, как пойманные им салюты зависают над царствием лилипутов, охраняемых великанами, сотворенными по образу и подобию Малого. Огромные карлики, достигшие высоты столетних дубов, охраняли Игрушечное от Живого.
Девушка цвета Вью подходит к Мефисто и положив ему руки на плечи, грустно спрашивает.
- Сколько же оно простоит - это царствие Невыносимого?
- Не дольше одной человеческой жизни, - отвечает он молча, прикасаясь к ее зрачкам.
- Но…
- В нем отсутствует Путь, - останавливает ее Мефисто. - В нем только одни дороги, внутри которых опять дороги и так далее до Бесконечного. И куда бы они ни шли, они будут стоять на месте, ибо не они настигают дороги, а дороги скользят под ними, создавая мираж движения. Только мираж и не больше. Ну а то, что лишено Движения, не в силах выйти за грань одного Пришествия. И, значит, обречено.
- Но почему в нем отсутствует Путь?
- Да потому, что в нем исчерпалось Младенчество. В нем исчерпалось Начало и, тем самым, всё! - завершает Мефисто, отпуская ее зрачки.



- Ты не умеешь любить, - сказала она, лаская Мефисто, лежащего у нее на коленях.
- Да, - согласился Мефисто, продолжая созерцать букашку, ползущую по руке.
- Но почему? - печально спросила женщина.
- Вот мне отсутствует Звон. Когда-то давно я убил его, а может, мне показалось. Может его и не было вовсе.
- Ты хочешь сказать… - начала она, останавливаясь.
- Именно это я и хочу сказать. Эта звенящая точка, которую двое случайно выживших, растягивают до прямой.
- Я подарю тебе эту звенящую точку, - сказала она, приближаясь к его губам.
- Ты подаришь мне эхо, Женщина, ибо ничто нельзя подарить.
- Значит, любовь…
- Да! - жестко завершает Мефисто, раздавив на руке букашку. - Это звенящий отрезок времени. Звенящий отрезок… И только.



- Все сущее - точка, - говорил Мефисто. - Точка равновесия Бесконечного, идущего от безначального и восходящего к нескончаемому. Поглощая оба равновеликих движения, она и есть его Высшая степень, превосходящая каждую из своих частей.
- А что же тогда человек? - спросил Уле.
- Сердцебиение этой точки. Непрерывно распространяясь в обе стороны, человек сохраняет равновесие двух полетов. Тем самым, он сохраняет в себе Бесконечное, а это и есть жизнь.
- А что тогда смерть?
- Это смещение пульса в любую сторону, приводящее к падению Бесконечного и означающего Переход. В перевернутое Бесконечное, летящее с высоты нескончаемого и восходящее в безначальное. Это жизнь с измененным вектором. Это жизнь в совершенно другую сторону, это та же жизнь, не уловимая прошлым мерилом, исчерпавшим свои возможности.



- Не дели этот мир, Уле! На ветер, деревья, дождь… На печаль, на тоску, на счастье… На горе, на радость, на боль… Не дели это мир ни на что, даже если твои глаза не в силах его удержать, - говорил Мефисто Уле, льющему воду на руки Учителю.
- Но как я могу не делить, - вздыхает Уле, - если он делится без меня, куда бы я не посмотрел.
- Он не может делиться без твоего участия. Это вгляд твой, приученный жизнью к подробностям, делит его, независимо от тебя.
- Я хотел бы, как ты… Но у меня не получится.
- У тебя получится всё, когда ты забудешь об этом ничтожном твоем "не получится".
- Но как?!
- Просто. Никогда ничему не придавай значения, большего, чем ты сам. Ибо всё существует, пока существуешь ты. Ибо всё - производное твоего бытия. Усвой это крепко, и когда ты будешь смотреть на ветер, ты будешь видеть себя, когда будешь стоять под дождем, будешь чувствовать только себя, созерцая деревья, ты будешь вспоминать о себе… Сливаясь с тобой, мир никогда не разделится в твоем сознании. И ни одна из его подробностей не увлечет твое "я" в неизвестное.
- Я понимаю, Учитель, но почему ты считаешь недопустимым созерцание отдельных подробностей мира? Ведь мир и прекрасен в своих подробностях.
- Напротив. Ты можешь созерцать его сколько угодно в самых мельчайших подробностях, но только сохраняя сознание целым, а, значит, и мир, что возможно только в движении. В непрерывном движении созерцания. Но если ты будешь останавливаться на каждой "прекрасности" мира, ты начнешь делить его на подробности. А тем самым - и самое себя, не осознавая этого. На отрезке этого деления ты прекратишь существование своего "я", ибо существовать оно может только, как Целое, ты разобьешь его на множество форм, каждая из которых породит твое новое "я", независимо от тебя. Ты рассыпешь себя на эти мгновенно возникшие "я", и в таком состоянии ты станешь легко уязвим, победим, свергаем… Вот почему я говорю тебе: "Не дели этот мир. На ветер, деревья, дождь… Не дели этот мир ни на что".



Мефисто сорвал пышащий жаром цветок, смял его в жесткой ладони и оставил лежать на дороге.
- Зачем ты так сделал? - удивился Уле.
- Он слишком красив, - ответил Мефисто, продолжая путь.
- Так это прекрасно! - еще больше удивился юноша.
- Это не прекрасно, Уле. Это - капкан пространства, останавливающий Движение. Это ловушка для непосвященных.
- Но разве может красота остановить движение?
- Да, если она поет о себе каждой своей частицей. Ибо это не есть красота первичного, это цветение Зримого, отраженное в твоих глазах, в этих мерцающих лабиринтах, по которому лживое крадется к тебе, чтобы ослабить твое дыхание, чтобы умерить твои шаги.
- Но где она - эта другая красота? И есть ли она вообще?
- Есть. И она повсюду. Она везде.
- Покажи мне ее, Учитель!
- Ее нельзя показать, ибо она незрима. Ибо она - Дуновение, несущее то, что неизмеримо глубже и выше зримого. Безначальное Дуновение, наполняющее твои паруса тончайшим ароматом пространства, заставляющее сердце биться в другую сторону, заставляющее любить этот мир сквозь слезы, дающее силы идти… Научись его слышать и чувствовать, и тогда ты поймешь, почему я убил цветок и почему мне так ненавистно все, цветущее ядом конечного.



Сидя на поваленном дереве, Мефисто молча созерцает гусеницу, ползущую по земле.
Уле стоит рядом и с интересом наблюдает за Учителем.
- Скажи мне, Уле, что бы ты сделал с этой маленькой тварью? - спрашивает его Мефисто, оторвавшись от гусеницы.
- Сохранил бы ей жизнь, - выдыхает Уле, предчувствуя что-то жестокое.
- Зачем?
- Она часть Бесконечного, а я не хочу убивать Бесконечное.
- Ты считаешь, что можешь его убить? - улыбается Мефисто холодной улыбкой.
- Ну не его само, а его частицу, - отвечает Уле, начиная терять равновесие.
- Ты считаешь, что у Бесконечного есть частицы? - продолжает Мефисто обволакивать его сознание.
- Но если есть целое, значит есть и его частицы, - возражает Уле, все больше и больше запутываясь.
- У целого нет частиц, иначе оно превратилось бы в хаос подробностей. Целое - это шар и он не нуждается в элементах.
Уле умолкает, не ведая, что возразить, а Мефисто, поднявшись с дерева, подходит к нему и говорит удивительно ласковым голосом.
- Убей ее, Уле!
- Я не могу, Учитель, - роняет Уле, опустив глаза.
- Убей! - повторяет Мефисто еще более ласковым голосом, приблизившись к нему вплотную.
Чувствуя себя глубоко несчастным, но будучи не в силах сказать ему "Нет", Уле подходит к ползущей гусенице и давит ее башмаком. Потом падает на траву и начинает плакать.
- Почему ты плачешь? - спрашивает Мефисто, сев с ним рядом.
- Я убил живое!
- Ты смешон, Уле. Смешон и жалок в своем неведении. Ты не живое убил, глупец. Ты убил лишь форму, осводив живое от прежней сущности. Ты подарил Бесконечному новую сущность. Ты обогатил Бесконечное на одну умерщвленную гусеницу. И ты чувствуешь… А, собственно, что ты чувствуешь?
- Я чувствую мерзость в сердце! И ненависть к тебе, Учитель!
- Именно этого я и желал. Ты не только обогатил Бесконечное никчемной гусеницей, но и самим собой. Своей новой сущностью, порожденной ощущением мерзости от сотворенного и ненавистью ко мне. Ты сделал это и, сделав, наполнил собой Движение, как единственную форму существования Бесконечного. И, значит, ты есть, Уле. Ты, творящий Движение.
 
Мефисто поднялся с травы и, запрокинув голову, посмотрел высоко в небеса. Он любил смотреть в небеса - на плывущие вдаль облака, на то, что всегда и повсюду сопровождает его в пути. На то, что останется с ним, когда ничего не останется.
Он смотрел в небеса и губы его шептали:
 
Если все несущественное
отбросить в сторону,
то ничего не останется, кроме
одной единственной фразы:
"В небе плывут облака"



- Где ты был утром, Уле? - спрашивает Мефисто, глядя ему в глаза.
- У матери.
- Зачем ты ходил к ней?
- Я всегда хожу к ней - она моя мать.
- Ну и что?
- Я люблю ее.
- Зачем ты себя обманываешь?
- В чем? - удивился Уле.
- Ты любишь не мать, Уле, ты любишь другое.
- Я не понимаю тебя, Учитель.
- Ты любишь свое Начало. Ты любишь лишь форму твоего давно законченного существования. Ты любишь то, чего давно уже нет, что существует только в твоем искаженном воображении. То, к чему человеки имеют особую расположенность, ибо им нравится любить отсутствующее. Разве тех, кого любим - эта те, которых мы любим? Разве то, чем жива душа, это то, чем она жива? Разве солнце, что греет холодные кости старца, это солнце, которое есть сейчас?… Любя свою мать, Уле, ты любишь Конечное. И этой своей омерзительно лживой любовью ты предаешь Бесконечное. Ты предатель, Уле, как и все любящие!
- Я никогда не предавал тебя, Учитель, но то, что ты говоришь сейчас - чудовищно!
- Ты употребил слово, которое употребляют они, когда их жалкий ничтожный разум не в силах осилить сказанное. И я повторяю, Уле - ты предатель.
- Но ведь я только люблю свою мать!
- Да-да, конечно. Ты только и делаешь, что любишь мать. Никчемную старуху, которой давно пора умереть, но как и каждый человеческий червь, она продолжает прогрызать пространство и время, создавая в них крошечные лабиринты для своего дальнейшего существования. Посмотри на пространство и время - оно червится изнутри, из-за них, боящихся Перехода. И ты помогаешь им в этом. Хотя только лишь любишь мать. Вспомни еще и книгу, с которой ты пришел ко мне глубоко-глубоко несчастным, не зная, как дальше жить. Вспомни эту лживую проповедь для нищих духом, окрещенную ими Библией. Вспомни этот великолепно брошенный жест, позволяющий поданным любить не только Его. Брошенный в сердце толпы от имени Бесконечного, не дававшего им на это никакого права. Вспомни это халдейское: "Возлюби отца и мать своих, и да продлятся дни твои на земле…". Вспомни и возвращайся. Туда, откуда пришел.
- Но что же мне делать Учитель?! Я не могу предать свою старую больную мать! - вздыхает Уле, понимая, что никогда не сможет сделать того, что требует от него Учитель.
Сможешь! - отвечает Мефисто, ударив хлыстом по воздуху. - И ты сделаешь это, потому что у тебя нет выбора, потому что отравлен моим сознанием и уже никогда не сможешь жить Там. Ты сделаешь это, Уле!
- Учитель! - вспоминает Уле. - Но ведь ты повторяешь то, что сказано в столь ненавидимой тобою книге.
- Неужели! - смеется Мефисто!
- Да! - продолжает Уле в надежде застигнуть его врасплох и, понимая при этом, насколько ничтожна эта надежда. - Там тоже сказано: "Отрекись от отца и матери, отрекись от близких… Отрекись от всего и следуй за мной…"
- Именно это я и ожидал от тебя услышать. Как и те, другие, ты не заметил главного в этой песенке крысолова, отрицающей, кстати, предшествующее. Ты не заметил смердящей начинки сказанного - "Следуй за мной".
- А что здесь смердящего. За кем тогда еще следовать?
- За собой, Уле, за собой! За собой и только. Потому, что всё - есть ты. И я никогда не утверждал противного. А они, этими тремя словами, отделяют вас от него, от того, кого именуют Богом, и превращают тем самым в раба. Раба конечного, ибо оставляют за вами лишь право быть формой без сущности. Никому из них и не нужно исполнения этой команды, настаивая на которой они лишились бы покорного стада, ибо знают прекрасно, что у стадного не хватит сил исполнить сказанное. И фраза эта - не есть призыв, это всего лишь внедрение в ваше сознание с единственной целью - отделить вас от Бесконечного.
 
Уле понимает, что Мефисто прав, но представить себя, бросившего больную мать одну в убогой холодной хижине, без света, тепла, пищи… он просто не может. Ему легче убить себя, чем сделать это.
- Ты прав, Учитель! - признает Уле, опуская глаза. - Но я не могу это сделать. И я ухожу.
- Уходи, если сможешь! - смеется Мефисто, понимая, что Уле обречен. Обречен остаться, чтобы до конца своих странствий ненавидеть его - Мефисто.
 
Повернувшись, Уле начинает уходить и вскоре исчезает вдали, что совершенно не смущает Мефисто, знающего, что будет дальше.
 
Когда же солнце переходит зенит и начинает медленно клониться к черте, на горизонте появляется фигура Уле, растущая с каждым мгновением.
Но это не радует сердце Мефисто, ибо и он, как этот несчастный юноша, понимает всю тяжесть содеянного, но выбирая между насущным и целесообразным, каким бы тяжелым ни был сей выбор, он всегда выбирал последнее. Ибо не видел другого Пути.



Всё в Бесконечном - целое! - говорит Мефисто, перебирая руками ветер.
- Но что же тогда частица и есть ли она, вообще? - вопрошает Оюн - любимая ученица Мефисто.
- Есть. Это форма существования целого. Единственная в Бесконечном. Поэтому целое не распадается на частицы, ибо нельзя отколоть форму.
- Но если целое - это всё, значит, нет ничего в этом мире, что можно разделить на части. Не так ли, Учитель? - объявляет она, чему-то тихонько радуясь.
- Так! - спокойно отвечает Мефисто, наблюдая в ее глазах этот знакомый запах волчицы.
- Смотри, Учитель! - объявляет, ликуя, Оюн.- Я беру этот камень и разбиваю его. И он разделяется - вот его части, эти обломки целого. А ты говоришь - невозможно!
- И ты считаешь, что он разделился?
- Конечно! - говорит она, показывая на обломки. - А что же тогда всё это?
- Это снова целое, к которому ты пока еще не прикоснулась. А камень, разбитый тобой, не разделился на части, как тебе это кажется, он просто перестал быть камнем в своей прежней сущности. Вместо одного конечного, вместо одной формы, ты сотворила целую россыпь форм, каждая из которых осуществляет новое целое. Целое можно убить, но разделить его невозможно.
- Знаешь, Учитель, чего я больше всего хочу? - вздыхает Оюн, испепеляя Мефисто глазами.
- Знаю! Увидеть меня поверженным.
- И ты знаешь, зачем? - шепчет она, двигаясь ему навстречу.
- Знаю! Чтоб утолить мою слабость собой. Чтобы поделиться со мной своей волчей кровью, когда она станет во мне иссякать. Но тебе никогда не дождаться этого. И ты нужна мне не больше, чем разбитый тобою камень… Пойди, утоли Уле! - завершает Мефисто и, отойдя от Оюн, садится на черный валун, начиная любоваться женщиной, которая готова превратиться в факел от переполнявшего ее огня.
 
Мефисто знал, что Оюн никогда не простит ему этого, но быть непрощенным любимой, пусть даже всего ученицей - значит, нести в своей памяти самый чудесный звук. Звук расстояния, остановленного ударом. По голому сердцу Женщины.



- Тебя когда-нибудь бросала женщина - спрашивает зло Оюн.
Он вспомил ту, которая давным-давно сказала ему на пороге…
- Да, - отвечает Мефисто, очнувшись.
- Расскажи.
- Нет.
- Но как ты справился с этим. Как ты! выжил после этого. Ты! - Мефисто.
- Просто. Вернулся домой, умылся холодной водой и положил на стол подаренный мне на прощанье кубик.
- Кубик?!
- Кубик, - повторяет Мефисто, любуясь ее озадаченностью.
- Но что это за кубик?
- Небольшая коробочка с мотыльками, букашками и прочими мелкими тварями. Со все тем, что успел сотворить, пока любил эту женщину, насколько я мог любить, и это "насколько" мне и не простили.
- И что ты с ним сделал?
- Сначала долго им любовался, как любуются редкой жемчужиной, потом закурил сигарету, пододвинул пепельницу, стряхнул пепел и… - остановился Мефисто, сделав большую паузу.
- И… - не выдерживает Оюн.
- Потом начал трясти ее, как погремушку, перекатывать между ладонями, стучать им о стол, пытаясь выудить из него хоть какой-нибудь тайный звук. Но все было тщетно, кубик упорно хранил молчание, не желая со мной беседовать. И тогда... -он снова сделал паузу, с подчеркнутым интересом уставившись на лист воды, над которым кружили стрекозы. Ему нравилось доводить Оюн до кондиции, ему нравилось эта девочка и он бы любил ее, если бы мог любить. И именно поэтому она оставалась единственной из всех идущих с ним рядом женщин, к которой он не прикасался.
- Ну а дальше, дальше что? - снова не выдерживает Оюн, уже доведенная до предела этой знакомой манерой Мефисто подвешивать ее на слове.
- А дальше мне это надоело и я со всего размаху швырнул этот кубик о стенку. Кубик разбился и из него покатилось слово, которое я долго не мог поймать. Но все же поймал, потратив на это пол-жизни.
- Скажи мне его!
- Так ты его знаешь, Оюн! Лучше любого другого.
- И все же скажи! - просит она особенным тихим голосом, который, как знал Мефисто, означал последнюю степень покорности, неизменно наступающую после бунта.
- Это слово простое Оюн, - роняет он, думая о другом. - Это слово "Мефисто". Так я впервые услышал его и понял, что оно мое. Так я обрел свое имя - Мефисто.
- Значит, ты наречен любимой, - тихо говорит Оюн, чувствуя себя несчастной.
- Я наречен Бесконечным, женщина, - резко отвечает Мефисто, отвечает так резко, что стоявшая перед ним девушка почувствовала сильный страх, глядя в его глаза, напоминавшие в это мгновенье линзы холодных озер, в которых умерло все живое.



- Что же нам делать, Учитель? - спросила Оюн, когда они оказались в ущелье, в котором не было выхода, а вход был завален обрушившейся вдруг скалой.
- Искать деревянных птиц, - ответил Мефисто.
- Зачем? - удивилась Оюн.
- Они укажут нам путь отсюда.
- Но почему деревянных, и какой путь они нам укажут, если его нет.
- Потому и деревянных, что нет.
- Я не понимаю тебя, Учитель.
- Что может показать живое, кроме того что зримо? Только зримое! То есть, то, чего нас лишила скала и чего уже нет. Нет в качестве зримого, но есть в качестве возможного.
- Ну а причем деревянные птицы? Что они могут и где же мы их найдем?
- Разве я сказал, что мы их найдем. Я сказал всего лишь - искать.
- И что это даст.
- Всё. Ибо в поиске существующего только в сознании, мы и найдем тот путь, который скрыт от взора, но который есть всегда.
- Где? - спросила Оюн.
- До зрачков, - ответил Мефисто, двинувшись к деревянным...



- Ты согрешил! - бросила резко Оюн, когда он поднялся с земли, где оставалось лежать изумительное тело девушки, ставшей женщиной минуту назад.
- Ты согрешил, хозяин! - повторила она, глядя в Мефисто ненавидящими глазами, в котором ясно читался призыв - сделать с ней то, что он сотворил с этим диким цветком, попавшемся ему на пути.
- Это невозможно сотворить с рабыней, - ответили его глаза.
- Ты согрешил, убийца! - продолжала она, сгорая от ненависти и желания.
- И в чем же мой грех? - рассмеялся Мефисто, созерцая помятый цветок.
- Ты взял то, что тебе не нужно. Ты уйдешь, а она останется. С растоптанным снегом в душе. И никто ей не будет нужен. И не будет ей счастья, покоя, радости… А это великий грех. Ты - убийца.
- Запомни Оюн, - ответил Мефисто спокойно. - Бесконечное не знает действа, лишенное того, что ты называешь грехом, и что я называю разрушением сущности в данный ее момент, изменяя вектор движения. Сотворяя "грех", я изменяю движение в сторону Амо, я творю многоцветность, там где странствует серое. Там где царит Бездействие, сокрытое действием Без.
- Амо? - спросила Оюн, - Я не ведаю этого слова, как ты не ведаешь слова "грех".
- Амо - это рождение в скрытом от глаз. Переход на другую ступень страдания, сотворяющего это рождение. Это движение вглубь себя, стало быть, в Бесконечное. Амо - это страна, где обитают познавшие смерть при жизни, и возлюбившие жизнь, как могут любить познавшие. С тоской безвозвратного и неприятием настоящего. А без этого нельзя любить, ибо нельзя любить настоящее, ибо нельзя любить сердцем, ибо любят только тоской. Щемящей тоской Бесконечного. Это страна любви, где каждая тварь постигает блаженство всеобщего, неподвластного ветру времени. Но для этого нужно сперва умереть, умереть в своем прежнем качестве и увидеть в безмерных страданьях открывшийся путь в другое…
- С ней будет тоже, - продолжил Мефисто, показывая на ту, что изничтожил минуту назад. - Посмотри, как прекрасно это полуживое создание, еще не вернувшееся Оттуда, как прекрасен этот цветок, истекающий тоненькой струйкой крови из разбитого лона любви, как прекрасен шелест его лепестков, уже начавших это движение, неведомо для себя. Движение в сторону Амо. И скажи мне, что я не прав.
- Но тогда, Мефисто, - улыбнулась Оюн, - следуя твоим суждениям, ты должен ее убить.
- Ни в коем разе. То был бы слишком простой Переход, и значит, потеря времени. И когда-нибудь после, совершенно неважно когда, ибо Бесконечное смеется над этим словом, ей пришлось бы вернуться на эту поляну, ибо только отсюда ей возможен Путь. С этой растущей ненависти в каждом своем лепестке, с этой безысходности в каждом вдохе, с этой тоски в глазах. Так зачем же лишать ее этого, зачем обрекать на последующее Возвращение… Зачем, Оюн? - завершает Мефисто, покидая поляну, где на зеленой траве остается распятая бабочка, которой предстоит Полет.

ИЗ КНИГИ 'КОЛЬЦО АБСУРДА'

Полная версия на сайте "Кольцо абсурда"



Пять лет назад я купил слона. На аукционе в Брюсселе.
Там продавалось 9 слонов - 8 мертвых и один живой.
Живой был дешевле и я купил.
С тех пор моя жизнь наполнилась чудным смыслом.
 
Я осознал в себе импрессиониста и каждое утро перекрашиваю своего слона.
 
На это уходит весь день,
но это и решило мою самую большую проблему - как?
Как жить среди стольких причин и следствий?
Теперь ее нет. Теперь все ясно. Красить, красить и красить.
 
И вот уже пятый год я размножаю цветных слонов.
Слон-то, конечно, один, но он постоянно меняет цвет.
 
За эти годы я многое растерял.
 
Ушла жена, которой надоели мои перемещения по слону.
 
Ушла Мими - моя левая подруга, кого я однажды, чисто по инерции,
вместо слона перекрасил в оранжевый цвет.
Ей это не понравилось и она ушла.
 
Исчезли друзья, на которых у меня просто не хватало времени.
 
Кончились деньги, потому что я перестал заниматься делами.
 
В конечном счете, у меня ничего не осталось, кроме самой жизни.
 
И тогда я узрел, что это и есть счастье,
которое так тщетно ищем
в мире вещей и тел.
 
Но прежде, чем это понять, надо купить слона.
 
Живого.



Она положила на стол коричневую буханку хлеба и отошла к окну.
 
Я посмотрел на буханку, а она на меня.
 
Я ей подмигнул и она ответила тем же.
 
"Она слишком умна для моего организма" -
сказал я себе и убрал ее со стола, на котором оставались вилка и нож.
 
К вилке претензий не было, а вот нагло сверкающий нож
все время пытался мне что-то сказать.
Мне это не понравилось и я его тоже убрал.
 
А она стояла спиной ко мне и тихо плакала.
 
- О чем ты, милая? - спросил я хорошим голосом.
 
- Мне их ужасно жаль, - ответила она, не оборачиваясь.
 
- Кого?
 
- Разве ты не слышишь, как на том конце полушария
умирают белые лебеди?
 
- Это не лебеди, девочка. Ты, как обычно, все перепутала.
Это у самых берегов Австралии
полосатые киты выбрасываются на побережье.
 
- Может быть и не лебеди, однако и не киты.
Скорее всего, черепахи, убивающие своих детенышей.
 
После долгих дебатов мы остановились на ёжиках, устраивающих нас обоих.
 
С тех пор прошло десять лет, но я так и не понял, почему на ёжиках.
Может поэтому мы и расстались.
 
Так мне все время кажется, но от этого мне не легче.
 
А вам?



На слово "жизнь" посыпались муравьи. Я попытался их сдуть, но тщетно.
 
Я вытащил слово "утро" и положил его рядом на стол.
Но муравьи продолжали сыпаться только на "жизнь".
 
Разозлившись, я выложил десяток свеженьких слов, но и это не помогло.
 
Мне стало странно - почему именно на слово "жизнь" падают муравьи.
Я долго думал, но ничего не понял и решил обратиться к малышке:
 
- Посмотри, что творится! Они падают и падают и только на слово "жизнь".
Ты не находишь, что это наглость?!
 
- А куда же еще им падать? - удивилась она,
посмотрев на меня с сожалением.
 
Разозлившись, ибо понял, что она права,
я убрал слово "жизнь" и застыл в глухом ожидании.
 
И чтобы вы думали?! Эти маленькие твари продолжали сыпаться,
причем точно туда, где лежало изъятое слово.
 
"Ну, а это как объяснить?" - спросил я с довольной улыбкой,
на что получил совершенно простой ответ:
 
"А куда же еще им сыпаться? Ведь и мы, как и эти букашки,
повторяем все тот же путь. Либо прямо в жизнь, если это еще возможно,
либо туда, где она была. Оттого так много несчастных.
 
После этих слов мне захотелось ее…
 
А муравьи продолжали сыпаться…



Никогда не говорите, что не любите черепах.
 
Это неэстетично, а потом вас могут неверно понять.
 
Так что лучше молчите и слушайте, как я пою.
А если нет слуха, начните рисовать букашек.
 
Я знал человека, который за сорок часов нарисовал миллион букашек,
не отрываясь от карандаша. В результате не вынесло сердце и он скончался.
А букашки остались - целый миллион.
 
А если не умеете рисовать, начинайте лепить мух.
Пластилин на окне, а большего и не нужно.
 
Я знал человека, который за всю свою жизнь не вылепил ни одной мухи
и при этом считал, что прожил счастливую жизнь.
 
Не уподоблятесь несчастным и начинайте лепить мух.
В Евангелии от Таракана сказано:
"Ибо лепящий мух избегнет печали и напастей,
а нелепящий будет несчастен".
 
Ах, вот оно что! Вы никогда не читали сей книги.
А, собственно, что вы читали, если, вообще, читали.
 
Ах, вот оно что! Вы даже не видели букв. А где вы, собственно, жили.
 
Ах вот оно что! Вы, оказывается, и не жили. Так живите, кто вам мешает.
Только сначала налепите мух.
 
А то негоже являться на свет с совершенно пустыми руками.
 
Так делают многие, потому и уходят ни с чем.
 
А это неэстетично.



Она любила меня существенно больше, чем коржики
и всегда признавалась в этом.
 
Меня это не раздражало, потому что я знал, что все ее детство
было усыпано этими паршивыми коржиками,
и она их любила больше своих родителей, хотя и почитала их, как святых.
 
Как же в такой ситуации не чувствовать себя суперменом.
 
Я и чувствовал, пока в один распрекрасный день
она не исчезла в тот самый момент, когда меня не было дома.
 
Вернувшись, я увидел пустые шкафы
и записку с несущественным содержанием.
А через день обнаружил в кухонном ящике
целый мешочек с коржиками.
 
Она никак не могла их забыть, и это страшно меня удивило.
 
Прошло три года
и однажды, в теплый июльский вечер,
она появилась у меня на пороге,
так легко и спокойно, как будто и не уходила.
 
- Ничего особенного! - объявила она с дверей. - Я просто забыла коржики.
 
- А я их давно уже съел, - ответил я нагло, не сдвигаясь в сторону.
 
- Может ты все же меня пропустишь?
 
- Легко, - обронил я небрежно, отодвигаясь в сторону.
 
Она вошла, села на край дивана и сказала печальным голосом:
 
- Я долго искала, но они все оказались хуже.
 
- Кто, все? - не понял я.
 
- Человечки, с которыми я жила.
 
- Хуже чего?
 
- Коржиков.
 
- И что дальше.
 
- Ты единственный, который по всем параметрам
объективно их превосходишь.
И у меня просто нет выбора.
Мне остается жить только с тобой.
 
Я долго смотрел на нее, вспоминая отца,
который перед смертью сказал мне таинственным шепотом,
чтобы стоящая рядом матушка ничего не услышала:
"Запомни сын! Женщины - это, - и совсем уже шепотом,
ибо мать навострила ушки, - это… "Но завершить не успел - умер.
 
Но теперь я понял, что он хотел сказать, и я говорю: "Женщины - это…"
 
Стоя над моей могилой, она горько рыдала, понимая прекрасно,
что уже никогда не найдет человека, кого полюбит сильнее коржиков.
 
И мне ее было жаль.



Я проснулся и увидел синус.
Он стоял надо мной и что-то шептал в глаза.
Мне снова захотелось спать и я заснул.
Когда же проснулся, то снова увидел синус.
 
"Интересно, когда он исчезнет" - подумал я с тихой злостью,
однако, вскоре заснул, чтобы, проснувшись, увидеть синус.
 
Мне надоело просыпаться и видеть синус и я решил не спать.
Но лежать на кровати долго, когда над тобой зависает синус -
не самое приятное занятие.
 
Я решил покинуть кровать, но при первой же попытке не обнаружил ног.
Я хотел потрогать то место, где они были, и уже не обнаружил рук.
 
В комнату вошла незнакомая девочка с мамой.
Маму я тоже не знал. Сволочь - мама.
 
"Кто положил треугольник на мое одеяло?" -
взвизгнула девочка и швырнула меня на пол.
 
А потом прозвенел будильник, и я проснулся.
 
И проснувшись, увидел жену,
стоящую надо мной и что-то мне говорящую.
 
Я посмотрел на нее и понял:
 
"Женщина - это синус".



Пришла весна. Пришла, никого не спросив. Как новобрачный павлин,
распушивший свой пестрый хвост, она влетела в окно и уставилась на меня
с совершенно нахальным видом. И это при том, что весна мне всегда не нравилась.
Как, впрочем, и лето, а заодно и осень. О зиме я, вообще, ничего не хочу говорить.
 
Она сидела напротив и, нагло улыбаясь, смотрела мне прямо в глаза,
пока я не выкинул ее в окно.
 
Моя подружка, окрещенная мной Лимпопо, страшно разволновалась.
 
- Зачем ты это сделал?! Было же так прекрасно, -
заскулила она, воспылав ко мне обычной ненавистью.
 
- Я не люблю то, что приходит ко мне без спроса, -
пояснил я своей подружке, и в этот момент сверху упал паук.
Потом второй, третий, четвертый...
 
Надо отметить, что в моей хибаре их обитает целое множество,
и у меня с ними наилучшие отношения, в отличие от Лимпопо,
которая их страшно боится.
 
- Какая гадость! - вспискнула она, отбегая в сторону.
 
- Не гадость, а прелесть, - ответил я резко
и, взяв одного паука, прицепил ей на нос.
 
Лимпопо завизжала, а потом потребовала,
чтобы я избавил нашу комнату от омерзительных пауков,
иначе она уйдет.
 
- Уходи, - сказал я, смеясь, и открыл дверь.

- Ах, так! - разозлилась она. - Тогда я никуда не уйду.
 
Уже десять лет ко мне приходит весна без спроса
и каждый раз я выбрасываю ее в окно.
 
Уже десять лет мои пауки сыпятся сверху,
выводя моих женщин из равновесия.
 
Уже десять лет каждая из них обещает уйти, но не уходит.
 
Уже десять лет...
 
Вот такие у меня пауки…



В маленьком дереве жила мечта.
 
У мечты были дети - пушистые, синие,
любящие без спроса гулять ночами по небу.
 
А люди смотрели на небо и думали, что это звездочки.
 
У детей был папа и, значит, у мечты был муж.
Похожий на мотылька, он только и делал, что чистил крылышки,
считая себя изумительным.
 
Так и жили они - мило, тепло, уютно,
пока муж не влюбился в красавицу-бабочку,
живущую в соседнем дереве,
куда и переселился, бросив жену и детей.
 
Мечта долго плакала, но постепенно смирилась
и начала вновь улыбаться солнцу.
 
Но не прошло и полгода, как дети мечты,
гулявшие в ту ночь по небу,
попали в грозу и оказались убитыми молнией.
 
Она даже не плакала, настолько ей было больно,
не зная, как дальше быть.
С тех пор ее жизнь превратилась в пустышку,
лишенную всякого смысла.
 
Но однажды человек, проходящий мимо,
увидел ее, одиноко смотрящую в даль,
и она ему сразу понравилась.
Он тоже понравился ей, и впервые за долгие годы
Мечта улыбнулась солнцу.
 
Человек осторожно взял ее в руки
и привел в свой роскошный дом,
находящийся в огромном и шумом городе,
далеко-далеко от дерева.
 
Так они начали жить - мило, тепло, уютно,
пока человек не влюбился в Реальность
и не объявил об этом Мечте.
 
С печальным чувством он вынес Мечту из дома
и, тихо расплакавшись, оставил ее на дороге.
 
А мы каждый год, каждый день, каждый час…
Каждое мгновение нашей жизни...
Идем, на нее наступая и даже не зная, что это Мечта...
 
Что это и есть та самая единственная, которая нас не предаст.
 
Потому что не Мечта покидает нас,
а мы покидаем ее, ради новой реальности,
а, в сущности, той же самой, имеющей новое имя.



На берегу моей памяти ночует женщина.
У нее длинные волосы и большие глаза.
И похожий на эхо голос...
 
Волосы настолько длинные, что временами выпадают из памяти,
и я слышу знакомый запах, утраченный мной давно.
 
Она очень любила небо, и каждая птица, пролетавшая мимо,
вызывала в ней жгучую зависть.
 
Она хотела быть птицей, но была только женщиной,
с чем никак не могла смириться.
 
- Я хочу умереть, - сказала она однажды, греясь в моих руках.
 
- Зачем? - удивился я.
 
- Потому что душа моя жаждет неба,
а тело приковано к этой проклятой земле.
 
- И ты сможешь жить без меня?
 
- Я не могу жить без неба,
и если ты действительно любишь меня,
мы можем уйти вдвоем.
 
Но я не ушел. Ушла она, заставив меня, как обычно, исполнить ее желание.
 
Я помню тот день,
когда держа ее тело в руках,
молча смотрел в небеса,
надеясь увидеть какой-нибудь след
ее освобожденной от тела души.
 
Но я ничего не увидел, кроме стаи далеких птиц, переплывающих синеву.
 
Остывшее тело я положил на мокрый песок
и, не колеблясь, вызвал полицию,
результатом чего стало мое заключение
в тюрьме "Адоме" на острове Иль-де-Мёр...
 
Уже десять лет я живу в одиночной камере,
не имея ни малейшего желания покинуть ее хоть на миг,
ибо там, где Они, мне уже делать нечего,
и всё никак не могу понять - почему не ушел с ней...
 
А на берегу моей памяти ночует женщина, которая очень любила небо,
 
и я ей его подарил.



Он швырнул свою ногу в осень,
после чего стал надолго печальным.
Ему мешала вторая конечность,
зависшая в августе из-за отсутствия в осени свободных мест.
 
- Что же мне делать? - спросил он растерянно.
 
- Отрезать! - ответил я коротко.
 
- Что?! - ужаснулся он.
 
- То, что не помещается в осень.
Или жди, когда освободится место,
если, конечно, дождешься.
 
Но ждать он не мог, ибо ему предстояла свадьба.
 
На свадьбе он стоял на одной ноге, напоминая заснувшего аиста.
 
А вокруг полыхала осень, переполненная стоящими на одной ноге,
которые, прислонясь друг к другу, удерживали равновесие.
Равновесие было шатким, и они поочередно падали.
Упал и мой друг, после чего остался один.
Молодой жене не понравилась его неустойчивость и она ушла.
Друг застрелился, потому что очень ее любил.
 
(И тогда я понял, что осень - не время года,
а всего лишь попытка удержать равновесие за счет других).
 
Когда я узнал о кончине друга, а это случилось утром,
я еще раз убедился, насколько опасна частичность.
Швырять ему следовало сразу две. И тогда не пришлось бы стреляться.
 
А ночью пришла зима. Ворвавшись в мой дом, она уселась напротив,
с лицом человека, которому я что-то должен.
 
- Ты так и не понял, что от твоих советов всем только хуже! -
услышал я голос снега.
 
Я вспомнил Ирину и мне пришлось согласиться.
 
Согласиться с тоской и щемящей болью.
 
Но было поздно.



Лишь однажды в жизни я решил жениться.
 
Сверху упало слово "жена" и оно мне очень понравилось.
 
Как ребенок я игрался с ним несколько дней, как с кубиком,
отчего этот кубик так сильно стерся, что в результате превратился в шарик.
 
Довольно забавный шарик, очень похожий на шарик.
 
Я стал искать ему имя, перебирая всех женщин, которых знал,
и это длилось почти неделю.
 
В пятницу в двадцать ноль ноль по Гринвичу
я наткнулся на имя, подходящее шарику,
о чем немедленно ему сообщил,
и он расплакался у меня груди.
 
Он плакал всю ночь...
От восторга, от счастья, от радости...
Что наконец и ему, безымянному, нашлось настоящее имя,
к тому же, такое красивое... Но мне не хочется его повторять.
 
Оставалась самая малость - поставить в известность женщину,
дабы подтвердить это имя и успокоить шарик.
 
Я знал, что у нее есть муж, но меня это волновало не больше,
чем курс монгольского тугрика на филадельфийской бирже.
 
Мужей, особенно со стажем,
я всегда воспринимал, как тумбочек,
расположенных в одном и том же углу
на протяжении целой жизни,
в который пихают все что ни попадя,
а временами изымают всякую дребедень.
 
Я сообщил ей о своем решении,
привыкший к тому, что все мои решения
воспринимаются ими с радостью.
 
Но она испугалась.
Конечно, не тумбочки и не бабушкиного сундука, стоявшего рядом с ней.
 
Она испугалась реальности и больше всего того,
что действительность окажется совсем иной,
ибо любила его задумчиво. Точнее, считала, что любит.
Точнее, ублажала себя этим словом, для утончения бытия.
 
Еще больше она испугалась самой себя,
что очень часто случается с теми,
кто сомневается в своем Присутствии.
 
Когда я поведал своему замершему в ожидании шарику о ее отказе, он...
Нет, он даже не заплакал. Даже для слез нужны силы, а откуда их было взять,
если каждой своей частицей он прекращал свое бытие
и постепенно превращался в кубик, который прямо на моих глазах
распадался на слово "жена"… Удивительно серого цвета.
 
В моей памяти подул ветерок, который очень легко подхватил
это отныне мертвое слово и унес его в небеса.
А я еще долго смотрел ему вслед, прощаясь с ним навсегда.
 
А после долго и громко смеялся, своим длинным скрипучим смехом,
отчего напугал всех окрестных букашек, не спящих в ту долгую ночь.
 
Я смеялся до первых лучей, а утром пришли дети и сказали, что уже весна.



В моем теле рыдают женщины.
 
Их очень много и все они длинно рыдают,
причем уже целых четыре месяца.
 
Вчера, дойдя до предела, я решил положить конец
этим брошенным девам, задумавшим меня доконать.
 
Очень спокойно я разрезал себя на части,
и тут же, одна за другой, эти стервы посыпались из меня,
среди которых оказались и те, которых я даже не помнил.
 
Собравшись в кучу (о боже, какая куча)
они долго шептались о чем-то ужасно важном
(значит, о несущественном),
после чего торжественно объявили,
что покидают меня навсегда.
 
- Вот и прекрасно! - обрадовался я. -
Только сначала соберите меня обратно.
 
- Перебьешься! - ответила рыжая
и повела за собой эту стаю маленьких стерв.
 
Стервы исчезли, а я остался.
В совершенно разобранном состоянии,
в совершенно безлюдном месте.
 
Вначале было тоскливо. Потом печально. Потом привык.
А теперь даже очень весело. Приятно всегда сознавать,
что ты выше целого. А еще приятнее жить,
ни о чем не думая, потому...
 
Я забыл сообщить, что, уходя, эта рыжая фурия взяла мою голову.
 
- На память! - пояснила она,
когда я сказал, что это не очень красиво -
уходя, забирать чужое, на что получил ответ:
"Без нее тебе будет спокойнее".
 
Я попытался осмыслить сказанное, но не смог.
 
И сейчас временами пытаюсь понять…
 
Очень пытаюсь …
 
Но нечем!



Долгие годы странствий
я повсюду искал человека -
в каждой песчинке и камне,
в каждом лице и лике,
в каждой ползущей твари,
в каждом живом и мертвом...
Во всем, что есть на земле.
 
Но мне всегда попадались люди.
Они были очень похожи на че...,
и я принимал их за человека.
 
Но проходило время,
и я опять убеждался, что это всего лишь люди.
 
Теперь я знаю - человека нет.
Есть только одна Абстракция,
рассыпанная на людинок,
в каждой из которых мерещится человек.
 
С тех пор, как я это понял,
мне совершенно расхотелось жить.
 
И меня останавливает только одно -
что и смерть моя тоже принадлежит Абстракции.
 
Еще Елена Сергеевна с пятого этажа, которая верит, что я бессмертен.



Стою в декабре.
Смотрю в небеса.
Вспоминаю лето.
 
Рядом проходят птицы,
не замечая меня совершенно,
как будто меня и нет.
 
Подходит старик,
долго меня изучает,
и, покачав головой, уходит.
 
Подбегают собаки,
становятся на задние лапы
и начинают истошно лаять.
 
Девочка с мамой проходят мимо,
и я слышу, как малышка спрашивает:
"Кто этот дядя, мама?",
на что последняя, не отвечая,
резко ускоряет шаг.
 
Группа туристов, переходит улицу,
при виде меня, стоящего в декабре.
 
А женщина, о боже, какая красивая женщина,
подходит ко мне и заявляет решительным голосом:
 
- Как вам не стыдно, мужчина?!
 
- За что? - удивляюсь я.
 
- А то вы не знаете? - роняет она, исчезая.
 
Стою в декабре,
смотрю в небеса
и ничего! не могу понять.
 
И только, вернувшись домой
и вспомнив о чем-то главном,
я наконец-таки понял, что...
 
Но шум за окном, отвлек меня на мгновение, и я снова остался ни с чем.



Самое главное
                                      не путать слонов со слонихами.
 
Самое главное
                                      не отдавать своих женщин стеклам.
 
Самое главное
                                      не трогать глазами белое.
 
Самое главное
                                      не бросаться словами в будущее.
 
Самое главное
                                      не скитаться по крышам прошлого.
 
Самое главное
                                      не заводить черепах в сознании.
 
Самое главное
                                      не убивать в своем сердце аистов.
 
Самое главное
                                      успеть попросить прощение
 
у всех обделенных,
                                      за то, что любил других.
 
У тех же, кого любил,
                                      за то что любил... И все же,
 
самое самое
 
                                      вовремя не вернуться.



Они хотели любить и они любили. Блондинок, брюнеток, шатенок...
Пушистых и стерв... Свободных и замужних... Ананасы, шампанское и шашлычки.
Им никто не мешал любить, за исключением их самих.
 
Им нравилось думать и они думали,
результатом чего становились весьма интересные идеи,
многие из которых недоступны моему сознанию.
 
Им нравилось чувствовать себя значительными
и временами им это вполне удавалось.
Удавалось бы чаще, кабы не другие, которым тоже нравилось чувствовать.
 
И все они очень боялись умереть, как я, например, жениться.
 
Но боялись они напрасно, потому что не знали главного -
нельзя умереть при жизни. Тем более, невозможно после.
Когда я сказал им об этом, они решили, что я издеваюсь
и очень-очень обиделись. Большинство из них перестало со мной общаться,
а один дошел до того, что торжественно объявил,
что умрет только после меня, сколько бы я не жил.
 
Мне надоела их тупость и я перестал говорить им правду,
в которой уверен как в Донне Арманде Кукис,
в которой уверен, не менее, чем в себе.
 
И сейчас, перелистывая книгу живых и мертвых,
я прихожу к однозначному выводу,
подтвержденному листьями Пао и дождями Зу:
 
"Никто не хотел умирать. И никто не умер".



Иногда, особенно ночью... Когда в окошко капает лу...
Я начинаю, но... Люди в белых халатах...
Их слишком много на меня одного
и у них совершенно отсутствует совесть…
 
Правда, был среди них один. Но и тот отличился в сухую погоду.
Его сбила лошадь и остались одни лишь сволочи.
Сволочи в белых халатах, не дающие мне рассказать.
 
А я ведь хотел вам поведать о многом:
 
О жизни бактерий, брачующихся весной.
 
О звездах, построенных из незабудок.
 
О желтых птенцах заходящего солнца, умирающих на горизонте.
 
О камнях, говорящих розами.
 
О розах, плодящих карликов.
 
О несбывшихся странах, живущих на крыше вечности...
 
Я хотел рассказать о любви,
от которой у жирных гусениц
поднимается настроение,
а у маленьких крабов
начинают светиться глаза…
 
Я очень хотел, но они…
Эти безумцы в белых халатах…
Как только начинаю рассказывать,
сбегаются отовсюду
и забирают меня с собой.
 
И потому мне все чаще кажется,
 
что я выбрал не ту,
 
совершенно не ту
 
дверь.
 
 
 
 
 
 
 


ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛЮБВИ

                                                                                             Карену Джангирову

Москва. Лето. Сегодня встречаюсь с Олегом, самым любимым, дорогим, единственным… Жизнь прекрасна.
 
Я стою у прилавка книжного магазина на проспекте Калинина. Листаю брошюру и вдруг… Кто-то подходит ко мне "незримо" и очень спокойно и немножко нагло берет у меня книжку из рук со словами: "Зачем вам, такая ересь". Потом просит продавщицу, и она достает ему с полки книгу, которую он мне вручает, написав на первой странице: "Самой хорошенькой девочке в мире от самого плохого поэта". Это была его книга верлибров "Прикосновение".
 
Все это происходит в каком-то приятном тягучем ритме, и я даже не делаю попыток выразить свое возмущение таким бесцеромонным вторжением, хотя по натуре весьма строптивая и, к сожалению, очень упрямая. Подаренная автором книга, а я никогда до этого не видела "живого" поэта, производит на меня впечатление и еще больше отнимает волю. Я и человека такого никогда не видела. Весь в черном - черные брюки, рубашка, туфли… И все остальное черное. Этакий Мефистофель. И странный, тяжелый, глубоко проникающий взгляд, подчиняющий все живое. Однако, не только взгляд. В своем романе, описывая свою "технику существования", Маэстро многое опустил. Голос с особой вибрацией и тональностью, то медленно текущий и создающий трясину, в которой начинаешь незаметно вязнуть, то "не печалуйся о муравьях", отчего сразу становилось легко и светло, то резкий удар хлыстом, вызывающий панику и растерянность. И все же главное паузы, которыми Маэстро владел в совершенстве (как и в своем верлибре) и, создавая которые, очень искусно и вовремя, менял течение времени, и все рядом с ним приобретало нужную ему окраску.
 
Все это я с лихвой на себе ощущаю за те несчастные полчаса, пока мы спускаемся по лестнице, выходим на улицу и на его белом авто мчимся до моей квартиры. Я даже не делаю попыткок воспрепятствовать этой навязанной мне роли покорной овечки, а он и не спрашивает моего разрешения. И мой милый, мой любимый Олег совершенно вылетает у меня из головы. Так все неожиданно, очаровательно и волнующе страшно.
 
Оказавшись за рулем, человек в черном предстает в своем новом качестве. Господи, я никогда не видела, чтобы такое вытворялось на трассе. Эти немыслимые восьмерки, эти постоянные вылеты на встречную с уходом от столкновения в самый последний момент. И все с легкой волчей улыбкой и великолепнейшим хладнокровием. Но самое удивительное, я не испытываю ни малейшего страха, хотя по логике разбиться на смерть мы должны были раз сто, не меньше. Напротив, я ощущаю какое-то наркотическое блаженство и, вообще, уже ничего не боюсь, находясь рядом с ним.
 
Доехав до места, мы как-то само собой разумеется (меня опять никто ни о чем не спрашивает) поднимаемся в пустую квартиру, из-за отсутствия мамы, пребывающей в тот день на даче.
 
Здесь я, наконец, прихожу в себя, осознав ненормальность происходящего. Я вспоминаю Олега, моего единственного, дорого, любимого и твердо решаю сказать "Нет". Но Маэстро, это чуткий и тонкий зверь, мгновенно уловив случившуюся со мной метаморфозу, так же мгновенно разряжает пространство - взглядом, улыбкой (подчеркнуто тихой и грустной), жестами и словами.
 
- Попьем чайку, малыш, - роняет он очень небрежным голосом (прочтя его книгу, я поняла, что они все у него были малышами), чем еще больше меня расслабляет. Но это был ход, потому что в процессе чаепития медленно, исподволь он вновь начинает на меня "накатывать", и я опять погружаюсь в эту манящую трясину с окончательно парализованной волей.
 
Как я очутилась в его обътиях, теперь не помню. Но эта ночь была самой счастливой за всю мою жизнь и я стала женщиной в самом глубоком смысле. Маэстро возносил меня до такой высоты блаженства, что казалось сердце уже не выдержит. Он истерзал, изничтожил, опустошил мое горящее страстью тело, он просто меня убил. И я родилась заново.
 
И утро тоже было счастливым, ни единым словом он не нарушил царящее во мне состоянии, был только один момент, немного меня удививший, но тогда я не придала ему значения. Его глаза. Там было все, кроме самого главного - счастья. Они ни на один процент не сияли этим волшебным чувством, в отличии от моих, наполненным им до предела. И никогда потом я не видела счастливых глаз у этого странного человека. При том, что он великолепно управлял своим взглядом, придавая ему в зависимости от момента все нужные ему "оттенки", они никогда не бывали счастливыми. Это единственное, чего он не мог и что, скорее всего, было сильнее его возможностей.
 
Прощание в то утро было довольно быстрым, что, меня, естественно, огорчило из-за переполнявшей потребности не расставаться с ним ни на миг. После короткого чаепития и нескольких сигарет подряд, он выпустил ниточку милых слов и спокойно ушел, обещав позвонить мне в ближайшее время.
 
Это "ближайшее" растянулось на десять дней, самых сумасшедших в моей жизни, когда я сполна познала то, что он в своей книги окрестил "телефонным неврозом". Уже на третий день я перестала выходить из дома, страшно боясь, что именно в момент моего отсутствия случится то, чего я так сильно ждала. На пятый день, когда раздался очередной звонок и мне показалось что это он, я с такой скоростью метнулась к телефону, что по пути запецила старинную вазу - одну из наших семейных реликвий. Ваза разбилась вдребезги к величайшему огорчению моей маман, к тому времени вернувшейся с дачи. Маман, наблюдая за мной эти дни и понимая, что со мной происходит нечто, устроила целый допрос. Нет, я не права, это был не допрос, она у меня очень тонкое создание, это была попытка в мягкой, но настойчивой форме выяснить причину моего необычно-взвинченного состояния. Я, конечно, ничего не сказала и продолжала ждать этого проклятого звонка. О, как его ненавидела в иные моменты, переходя от ярости к фантастическим мыслям о том, что с моим любимым что-то случилось, потом снова начинала беситься, потом закатывалась в тупое уныне и все это длилось по кругу.
 
В тот день, когда Маэстро преспокойненько удалился, оставив меня в подвешенном состоянии, пришел Олег. Пришел вечером, предварительно позвонив, и мне стоило большого труда сохранить в своем голосе обычные для нас интонации. Как всегда великолепно выглядивший, как всегда с цветами и своей неизменно доброй и умной улыбкой, он вызвал во мне своим появлением внезапно нахлынувшую усталость и смутную горечь от очень ясного понимания того, что его уже нет в моей жизни. Того, кто еще вчера был самым дорогим, любимым, единственным. Не выдержав, я расплакалась, мне было жаль Олега, жаль себя, того, что было меж нами и так стремительно разбилось вдребезги.
 
Олег растерялся, потом стал меня успокаивать и, как маман, выяснять, причину. Он всегда мне казался умным человеком, таким он по сути и был, но как замечательно глупеют даже умные люди в несвойственных им ситуациях. Он говорил, говорил, говорил… а я не понимала, о чем это все и почему он не чувствует главного. Терпеть дальше я была не в силах и очень сумбурно рассказала ему обо всем. Пока я рассказывала, он молча сидел напротив с такими грустными глазами, что я едва опять не расхныкалась. Потом я сказала, что это конец и нам больше не стоит встречаться. По-другому я не могла, желая лишь одного, чтобы он быстрее меня покинул, из-за чувства вины и стыда перед ним и невероятной тоски и грусти в его глазах. Но сразу он не ушел, еще долго пытаясь меня "образумить", вспоминая все то, что не стоило вспоминать и апеллируя к тому, что казалось уже смешным.
 
Перед уходом, долго стоя у дверей, он спросил меня то, что опять-таки не стоило спрашивать: "Ты что меня уже совсем не любишь…Да?". Он сказал это так растерянно, так по-детски, что мне опять захотелось плакать, но я сдержалась. Сдержалась с большим трудом. Вместо меня это сделал Олег. Опустившись на стул и закрывшись руками, он начал рыдать, пытаясь сдержаться, отчего это становилось еще более невыносимым.
 
Ты всегда говорил, что мужчина не должен плакать. Здесь я с тобой не согласна. Есть слезы и слезы. Если в тебе нет той нормальной для человека, неважно мужчины или женщины, некой субстанции, способной стремительно сжаться от нанесенного извне удара, если нет этого трубного вещества - живущего в сердце Спазма, тебе легко не плакать. Ты даже не ведаешь, что это такое слезы. Но то, что случилось с Олегом, а он никогда не отличался слабостью характера, выше любых шаблонов. И его слезы не вызвали во мне никакого презрения, только чувство глубокого сострадания (сострадания, а не унизительной жалости) и сильнейшей вины перед этим раненным мной человеком.
 
Я упала перед ним на колени, я стала целовать его холодные руки и просить прощения. Я называла его Олеженькой, милым, дорогим, родым, вот только слово любимый не произносилось. Но Олег воспринял это иначе, что, наверно, объяснимо его состоянием и той стремительностью, с которой все случилось и, конечно, надеждой, которая никогда нас не покидает (даже если и покидает - добавил бы ты). Он начал снова меня уговаривать, убеждая, что все это сон, туман, наваждение, которое со временем рассеется и все вернется на свои места. Бедный Олег, способный понять куда более сложные материи, в эти минуты не понимал самой простейшей истины - то, что ушло, никогда уже не возвращается.
 
Когда он, наконец, исчез, убитый, поникший, растерянный, но еще не до конца смирившийся, я упала на кровать в совершенно обессиленном состоянии от этого самого ужасного вечера в моей жизни.
 
Ты бы, Маэстро, конечно, поступил иначе. Ты даже не стал бы дослушивать исповедь, а придав лицу снисходительно-сарданическое выражение, похлопал бы меня по мордашке и, непременно найдя слова, размывающие унизительность своего положении, издевательским голосом пожелал бы мне очень большого счастья и спокойненько удалился бы. Но все это из области невероятного - представить тебя в такой ситуации мне решительно невозможно, ты ведь всегда контролируешь главное и любое опасное для тебя изменение в женщине, что я наблюдала не раз, гасишь на самом корню. Гасишь изящно, легко, играюче и без видимого давления. Давление без давления, насилие без насилия, подчинение без подчинения - основые признаки твоей проклятой "техники существования".
 
Ты позвонил на восьмой день, когда я уже не думая, что это случится, пребывала в легкой прострации и даже мысленно с тобой простилась. Услышав твой голос, я от неожиданности и резко нахлынувшего чувства безумной радости, замерла на несколько длинных секунд, после чего, наконец, произнесла короткое "Здравствуй". Ни о чем не спрашивая, ты сказал, что заедешь вечером, коротко попрощался и повесил трубку. Часы, остающиеся до твоего прихода, были наполнены тупым ожиданием, именно тупым, потому что совершенно ни о чем не думалось, ничего не хотелось, кроме того, чтобы время летело быстрее.
 
Когда ты, наконец, явился, маман была дома, что тебя ни капельки не смутило. Впрочем, есть ли что-то на свете, что могло бы тебя смутить, тебя, говорящего на языке мгновений и воспринимающего этот мир, как свою безраздельную вотчину.
 
Здесь я должна отступить, так как это имеет отношение к дальнейшему. Маман было 42, мне 21, нас часто называли сестрами из-за ее прекрасно сохранившейся формы, никак не соответствующей возрасту и некоторого сходства во внешних признаках. Про пельмени, коржики и т.д. я, конечно, придумала, просто не зная как выманить Маэстро, который в действительности почти ничего не ел (остается загадкой, как при этом он сохранял в себе столько энергии), зато курил нещадно, сигарету прикуривая от сигареты. Маман никогда не занималась хозяйством, тем более кулинарией, этим занималась я. Работая в каком-то СП, она обеспечивала наше более чем скромное существование.
 
Представившись своебразно (по-обычному ты, вообще, ничего не мог), ты сказал моей матери какой-то комплимент, точно уже не помню, в присущей тебе завуалированной форме (прямо ты тоже не мог), и моя бедная мама, обычно очень скептически и снисходительно относящаяся к мужскому полу, с этой минуты начала тобой очаровываться, что я очень ясно увидев, впервые за все наши годы, почувствовала к ней сильнейшее раздражение.
 
Весь вечер ты рассыпался фейрверком, все больше внимания уделяя маман, я же как-то само собой оказалась в ауте, не считая твоих коротких: "Малыш, налей чай", "Принеси пепельницу" и т.п. Воспользовавшись одной из фраз Елизаветы Петровны (маман любила рассуждать о сложном), которую в этот же вечер с ее молчаливого согласия ты уже стал называть Лиз (и это при всей ее нетерпимости к подобного рода зигзагам), ты затянул ее в свою обычную перестрелку, не отпуская ни единой мыслью, и в конечном счете, загнав в тупик, заставил ее признать абсурдность высказанного ею тезиса. Ты и многое другое сотворил с маман в этот вечер, переходя от легкого прессинга к милому "похлопыванию по мордашке" (это метафора), чем окончательно ее покорил. К концу вечера я уже находилась в состоянии плохо скрываемой ярости, но не ты, не маман совершенно не обращали на это внимания.
 
Перед уходом, когда я готовилась высказать тебе, все что думаю, ты нежно взяв меня в руки, сказал только одну фразу "Не надо, малыш, пустое", затем вручил мне ключи от квартиры, снятую тобой специально для наших встреч. Напоследок сообщил, что квартира в полном порядке и что будешь там завтра вечером. Ты даже не спросил, а буду ли я, это подразумевалось само собой. И все мои фразы, которые я приготовила тебе на прощанье, так и остались невысказанными.
 
Зато своей милой маман я сразу после твоего ухода высказала все, что думаю об этом свинстве. Мать спокойно и молча выслушала мою сбивчую отповедь, потом просто спросила: " О чем ты, девочка?", спросила так, как будто ничего и не было, но по ее глазам я видела совсем иное. Когда же я продолжала "неистовать", не понимая, как может родная мать вести себя подобным образом, она резко меня обрезала одной короткой жестокой фразой: "Ты еще скажешь, что он тебя любит. Смешно!" "Скажу!" - выпалила я в сердцах, на что получила исчерпывающий ответ: "Бедная моя доченька, ты разве еще не поняла, что этот человек не умеет любить и что ты для него не более, чем игрушка… Ну а мне было всего лишь интересно пообщаться с этим действительно своебразным человеком, но не больше! Не больше и на этом закончим". Но по многим признакам я видела, что она мне лжет. Так впервые за все наши годы между нами образовалась трещинка, которая стали расти и расти стараниями Маэстро.
 
На следующий день я, конечно, оказалась на снятой для меня квартире, несмотря на твердые себе обещания ногой туда не ступать. Пришла задолго до вечера и замерла в ожидании, ставшим для меня привычным. Так я научилась ждать.
 
Наша вторая ночь оказалась такой же чудесной, как первая, с той лишь разницей, что все происходило при свете по желанию моего господина. И я впервые увидела его глаза в минуты самой высокой близости. Точно такие же, когда он пьет чай или выкуривает сигарету. И все, что он делал в эти мгновения, он делал молча, и только на самом пике произносил одно странное слово "Яхано!", значение которого он так мне и не объяснил.
 
Потом, сравнивая его с другими, а после его ухода, у меня их было немало, я находила в этом его безмолвии особую прелесть, хотя тогда меня это удивляло и, конечно, чуть-чуть опечаливало.О, как нестерпимы эти мужские стоны, хрипы, эти глупые разговоры после…
 
На этой квартире мы встречались по 2-3 раза в неделю. В любое мгновение, когда у Маэстро возникала прихоть, я должна было стрелою мчаться туда, что случалось иногда и ночью, и это не подлежало никаким обсуждениям. Но не могу не признаться, что несмотря на всю эту безумную круговерть, я с лихвой получала то, о чем многие женщины (простите за эту гипотезу) даже не представляют. Был такой фильм под названием "Мои ночи лучше ваших дней". Фильм не ахти какой, но название чудесное. Оно про меня, про ту уже очень далекую девочку, ожидающую на проспекте Мира своего странного сильного зверя.
 
Но он не только дарил мне ни с чем несравнимые ночи. Довольно часто, отхлебывая черный горчайший чай (пить это было никак невозможно) и дымя сигареткой, он нанизывал на мое сознание суждения, мысли, фразы, очень далекие от всего обычного и вызывающие сначала естественное несогласие. Но Маэстро всегда находил время, для того чтобы уверить меня в истинности своих экстраординарных суждений и делал это настолько точно и тонко, что я рано или поздно вынуждена была соглашаться. Как легко и небрежно он разрушал все устоявшиеся человеческие каноны, взамен которых дарил свои, хотя канонами назвать их сложно, ибо все, что он говорил, он сам же и опровергал, когда же я на это указывала, он объяснял это тем, что опровергает не суть сказанного, а просто рассматривает данную истину под совершенно другим углом, где она резко меняет свои очертания. Теорию градусов (постоянное движение мысли во времени) он отработал до самых мельчайших подробностей и довольно часто ее использовал, когда кто-то пытался поймать его на противоречии. Но поймать его на каком-то слове было решительно невозможно, как нельзя ухватить фантом.
 
По большому счету, тратя на меня свое "несексуальное время", он выбивал из меня все то, что сложилось годами и что он считал обычным человеческим мусором. Взамен он отучил меня мыслить шаблонами, верить в "незыблемое", и открыл многое того, до чего мне тогда никак бы не дотянуться. Он подарил мне "Небо для посвященных", в котором все было совсем иначе, чем в обычном, таком убогом и сером мире.
 
Лишь однажды мне удалось одержать победу, но эта был маленький мышинный успех, очень скоро завершившийся моим сокрушительным поражением. Это случилось, когда он завел разговор о религии, которая изрядно его раздражала. Он начал излагать свою теорию бога и сатаны (уже тогда доведенную до кондиции), и когда дошел до того, что спокойно заявил мне, что это одно и то же, я, будучи верующим человеком (наша семья в третьем поколении баптисты), не выдержав этого "кощунства", неожиданно для себя и, конечно, для него, можно сказать, взорвалась. Кстати, после этого моего знаменитого "выступления" он и пришпилил мне "Ирчик-Перчик".
 
В тот вечер он не стал меня обрабатывать в присущей ему манере (он просто мной любовался), очевидно почувствовав во мне несвойственную (исключительно с ним) несгибаемость и решив отложить это на более благоприятный момент, дабы насадить мне свою очень оригинальную Веру. При этом он считал себя глубоковерующим человеком, что, собственно, меня и взбесило, теперь же я не нахожу никаких противоречий в его действительной и почти абсолютной верой в Высшее и его теорией, вызвавшей тогда во мне такую бурную реакцию.
 
Объявившись через несколько дней, Маэстро вернулся к прерванной теме. Вернулся в совершенно другом режиме и ритме, заставив меня втянуться в спокойное обсуждение проблемы, в результате чего, к концу "дебатов", мне просто нечего было ему возразить. Параллельно с этим, он попросту изничтожил само понятие религии, отделив ее от Веры, настолько логично и просто, что мне опять-таки пришлось признать его правоту. Вместе с этим признанием во мне произошел и некий надлом, моя вера в церковь, баптистское учение была мною же подвергнута критической переоценке (до этого подобное мне и в голову не приходило) и очень сильно пошатнулась.
 
Человеку в черном понадобилось несколько дней, чтобы полностью и навсегда отлучить меня от церкви. Венчающим этапом этого отречения стала его встреча с нашим пастором, происшедшая по моей настоятельной просьбе. Ему очень не хотелось куда-то идти, с кем-то встречаться - пасторы, как объект, его совершенно не привлекали. Но я его уломала, ибо испытывала сильнейшее желание понаблюдать за этим сражением. Испытывала с двойственным чувством. С одной стороны, мне жутко хотелось, чтобы кто-то низверг его с высоты, с другой, я содрогалась от мысли увидеть его поверженным. Но этого я не увидела. Зато я узрела нашего обычно очень спокойного и снисходительно мудрого наставника в совершенно ином качестве. С радостью согласившись с моей просьбой побеседовать с "заблудшей овцой" (каковыми они считают нас всех) и в надежде заманить его в баптистское лоно церкви, он встретился с человеком в черном.
 
Начало было спокойным. Маэстро молча выслушал вступление, затем задав несколько мягких вопросов, окончательно расслабил пастора, представ перед ним подходящим для него объектом. Ну а потом начались вопросы, задаваемые очень наивным голосом, однако из тех, на которые крайне сложно ответить. Пастор все больше и больше загонялся в тупик и когда он уже явно сбился с курса, началась жестокая контратака, отразить которую последний оказался не в силах. Это и вывело его из равновесия и он к моей тихой радости едва ли не в истерике скатился до лозунгов вроде "Это ересь", "Это происки сатаны" и т.д. Возразить же по существу было ему не в мочь. Бедный пастор, еще одна жертва Маэстро.
 
Сейчас, произнеся слово "бедный", невольно ловлю себя на мысли, что говорю его не в первый раз. Ну а что же мне делать, если они все - мамы, женихи, пасторы… оказывались "бедными" при столкновении с Маэстро.
 
С этого дня я прервала все свои отношения с церквью. Как я узнала позднее, он и с моей маман проделал то же. Кстати, о моей маман. Пора и об этом уже рассказать.
 
В свои 42 года, она выглядела более чем привлекательно, иначе Маэстро не среагировал бы. Мужчин у нее было мало, несмотря на большое число поклонников, ошивавшихся все время рядом. В нектором смысле, она была фурией, испытывающей удовлетворение от их числа и от своего пренебрежительного отношения к ним. А временами и прессинга, унижающего их достоинство. Конечно, у нее были мужчины, с которыми она и жила, но они никогда не появлялись в доме и, вообще, будучи строгой в воспитании, она эту свою личную жизнь очень жестко отделила от нашей - уютной, родной, женской.
 
Однажды Маэстро, повелевав мне ждать, вместо обычного интервала в час-полтора, "назначил" мне целый вечер. Мне это показалось странным, вероятно, сработала интуиция. Через два часа ожидания мне неожиданно захотелось вернуться домой - опять-таки интуиция. Нет, я не ждала ничего плохого, просто что-то заставило меня это сделать. Лучше бы я это не делала.
 
Уже в прихожей нашей квартиры я обнаружила к своему тихому ужасу весьма любопытную картину. Маэстро, в расстегнутой рубашке, восседал в нашем роскошном кресле, а рядом, пристроившись у его колен, в специфически растрепанном виде сидела моя маман, держа перед ним пепельницу. (Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно). Когда я возникла на пороге гостинной, мать резко вскочила и начала приводить себя в порядок, Маэстро же с удивительной наглостью веселым голосом бросил мне через комнату: "Привет, Малыш. Проходи, садись и чувствуй себя, как дома". Теперь мне кажется, что он программировал мое появлние, потому и назначил такой подозрительный срок, не забыв в разговоре поинтересоваться Лиз.
 
Несколько секунд я стояла в каком-то ступоре, а потом метнулась в спальню и, яростно хлопнув дверью, упала на кровать в истерике.
 
Немного успокоившись - после человека в черном я научилась быстро успокаиваться - стала ждать появления. Я так хотела, чтобы он вошел и, обняв меня крепко-крепко, нашел какие-то нужные слова, как-нибудь умело все объяснил, и я бы заставила себя поверить в то, что это случайность, или что-то другое, поддающееся оправданию. Мне тяжело сегодня анатомировать то свое состояние, но его появления в тот момент я желала больше всего. А вот к своей дорогой маман воспылала жгучей ненавистью.
 
Но он не появился, не считая того, что перед самым уходом, приоткрыв мою дверь, бросил короткое "До завтра" и растворился. Мне захотелось его убить.
 
Вместо него явилась маман, которая, упав на колени, стала вымаливать у меня прощения, растерянно, сбивчиво, жалко. Пытаясь объяснить спонтанность случившегося (но я ей не верила), она клятвенно мне обещала больше никогда не встречаться с ним. И вдруг в какой момент я как бы увидела все со стороны. Я вспомнила все наши долгие года (отец наш умер, когда мне было всего два года), все, что сделала для меня эта запутавшаяся женщина и я ей… Почти простила. Но это "почти" еще долго пребывало меж нами, пока из нашей жизни не ушел человек в черном.
 
Но оставаться в своем доме мне уже было сложно. Другого дома у меня тоже не было и после небольших колебаний я перебралась на квартиру, где мы встречались с Маэстро. Мать все понимала и не строила никаких препятствий, а возможно, это и ее устраивало, и как показало дальнейшнее, на то была своя причина.
 
На следующий день после этого тяжкого вечера, собрав самое необходимое, я перебралась на проспект Мира, где в первый же вечер имела очень своеобразное объяснение с Маэстро.
 
О, как я хотела высказать все, что думаю об этой гнусности, как я хотела, услышать слова оправданий, прощения, как я хотела, чтобы он мне помог сбросить с души этот тяжкий камень, положенный им самим.
 
Однако, услышала я другое. Едва он вошел, я начала что-то щебетать о подлости, морали, нравственности, а Маэстро, совершенно меня не перебивая, начал в обычной своей манере созерцать мое личико с нагло подчеркнутым восхищением, вставляя по ходу свои доводящие меня до бешенства излюбленные "Да-да", "Конечно", "Ну да", "Да ну"… (великолепная метода сбить человека с мысли), пока я окончательно не запуталась и не уставилась на него глубоко несчастными глазами.
 
И тогда начал он. Поинтересовавшись ехидно, о какой, собственно, морали идет речь, на что я ответила: "Самой обычной, человеческой", он спокойно меня вопросил: "А кто, собственно, придумал эту мораль?". "Человечество" - ответила я, начиная понимать к чему он клонит. "То бишь они! - согласился он. - Неведомые мне существа, которые бог знает сколько веков назад соорудили это устав, который столько же веков сами же и нарушают. Я никогда не подписывался под этими догмами, никогда их не признавал и, значит, никак не мог их нарушить. И, вообще, Малыщ, пойми наконец, что я далеко от всего, что творят они, чему поклоняются, служат и чем так смешно живут. Пойми однажды и навсегда, и навсегда закрой эту тему. Ну, а что касется Лиз - это не имеет к нам ни малейшего отношения".
 
"Как это не имеет! - со снова вспыхнувшим гневом возразила я. - Она же моя мать!"
"Ну и что?!" - удивился Маэстро с наглой улыбкой.
"Но она же мать!" - повторила я, уже не зная, что дальше сказать.
"Да, но она еще и женщина, о чем ты, кажется, давно забыла. Но главное не в этом. Лиз - это другое, как и все остальное, о чем ты не знаешь. А ты и я, наши с тобой отношения - это совершенно иное измерение (этих измерений у него было множество на каждый случай), в котором нет ничего кроме нас двоих. Ты и я, ты и я, здесь и сейчас и ничего другого. Так и понимай, Малыш, потому что так говорю я".
 
И, конечно, Малыш все понял. Ну а куда ему было деться от этого восхитительно-наглого и непробиваемо-умного человека. Куда? Да, разум мой понял, в чем-то, может быть, главном , ты как всегда был прав, но душа продолжала противиться навязанному мне положению и еще долго не могла успокоиться. Да и успокоилась ли она, даже теперь, по прошествию стольких лет.
 
Все, как обычно закончилось в постели, где ты окончательно завершил мое новое посвящение в отведенное мне пространство.
 
Так постепенно, из своенравой, независимой девочки, обладающей дерзким, упрямым характером, и не самой глупенькой, я превратилась в твое покорное орудие, стала твоей игрушкой, прихотью, а в некотором смысле и подоопытным существом. В ту самую "белую лебядь", преподнесенную мне в самом начале темы.
 
Мое счастливое безумие продолжалось несколько месяцев, а потом наступил день, "день великого ненастья" - это строка из твоего подаренного мне стиха, но об этом позднее.
 
В нашу предпоследнюю встречу ты и отрезал ей "белые крылья", нет, сделал ты это много раньше, но в тот день, ты просто завершил свой "стих" ("Я отныне твоя служанка! Я отныне твоя раба"), а тем самым и мое абсолютное, унизительное подчинение.
 
"Ты любишь меня, Малыш" - спросил он каким-то особенным голосом.
"Конечно!" - удивилась я такому несвойственному ему вопросу - "Но почему ты спрашиваешь?"
"Когда женщина любит, истинно любит - продолжал он задуманное - она сделает все, что пожелает от нее мужчина. Все, абсолютно все!"
"Конечно!" - повторила я, не понимая к чему он клонит.
"Ну тогда сделай то, о чем я тебя попрошу"
"Что?" - спросила я, уже начиная что-то предчувствовать.
Когда он излагал свою просьбу, а с учетом его прекрасного осознания своей власти надо мной, это было скорее требование, я медленно холодела, вдруг увидев в человеке в черном сидящего напротив дьявола во плоти, монстра, чудовище, гада…, и твердо решив отказаться.
Однако, я сделала это. Полуобнаженная, я прошла на коленях этот нескончаемо короткий путь от прихожей до кресла, в котором со странной улыбкой восседал Маэстро, и ублажила тем самым способом, которым ублажают мужчину, когда ему лень любить.
 
А потом, зарывшись в него лицом, я долго тихонечко плакала, от понимания своего абсолютного ничтожества и от невозможности избавиться от этой ненормальной больной любви. Но самое странное, и я не могу это не признать, от этого крайне унизительного сеанса я испытала оргазм, не сравнимый ни с чем по силе, едва меня не убивший. Ты прав, Маэстро, утверждая в своем романе, что в каждой из нас живет мазохистка, мечтающая быть раскопанной.
 
Я тихонечко всхлипывала, а ты гладил меня по головке и говорил, говорил, говорил… Я и не слушала, что ты говорил тогда, находясь в состоянии "трагической" невесомости, и твоя речь, удивительно медитационная, воспринималась мною, как тихая чудесная музыка. Таковою она и была. И такой была наша препоследняя встреча.
 
В тот осенний вечер ты пришел удивительно вовремя и после нескольких нейтральных фраз сообщил мне то, что я всегда ждала подсознательно, но очень надеялась, что это случится не скоро.
"Я ухожу, Малыш" - сказал ты мне самым будничным голосом, как сообщают женщине о погоде назавтра.
"Куда?! Зачем?! Почему!?…" - так жалостливо и нелепо я отреагировала на этот удар, ощущая в сердце сильнейший спазм и желание умереть.
"Но мы же любим друг друга…" - продолжала я лепетать по инерции, на что получила еще один хлесткий удар.
"Ты, но не я. Разве когда-то я говорил, что люблю?" - спросил ты с улыбокой и я сразу же вспомнила, что действительно никогда не слышала от тебя этого слова. Было много других замечательных слов, из которых это, вроде, следовало само собой, но вот слово "люблю" так и не прозвучало.
"Но тогда зачем ты пришел в мою жизнь? Зачем? Зачем ты все это сделал?"
"Ты ищещь причину там, где ее нет", - ответил ты коротко и поднялся с места.
Затем, подойдя ко мне вплотную и, взяв мое личико в руки, ты произнес нечто, что, возможно и стало завершающей точкой в твоем зомбировании моего сознания, если, конечно, таковое было:
"Я ухожу. Но я остаюсь. Ухожу от тебя, но остаюсь в тебе. Остаюсь навсегда, как самое главное, после которого быть ничего не может. Ты больше никогда не будешь любить, так же, как человек после морфия, никогда не удовлетворится меньшим. Я становлюсь последней строкой в стихотворении всей твоей жизни, после которой не может быть ничего. А если и будет, то это будет лишь проза и ты это скоро поймешь. Я ухожу, Малыш. Но я остаюсь…"
 
Я вспоминаю то место в твоем романе, когда ты уходил от нее. Каюсь, со мной было тоже самое, хотя умом я прекрасно понимала, что ничто тебя не остановит. Со мной было многое из того, что происходило с твоей героиней, но ведь и дьявол у нас был один. Дьявол, который по своей привычке, уходя оставлял листочки со своими прощальными словами - новеллами, стихами, прочим.
 
Чтобы было яснее, я должна подчеркнть одну странную особенность Маэстро - его нездоровое отношение к женским туфелькам, ну и к ножкам, естественно, тоже. Всегда, когда я сидя в кресле, закидывала ногу на ногу, на кончике которой висел башмачок (в отличие от его героини у меня их было, отнюдь, не много и я не имела привычки раскачивать ими у него под носом), в его вгляде появлялось напряжение зверя, обнаружившего рядом дичь.
 
Вот по этому поводу Маэстро перед самым уходом и вручил мне листочек со стихотворением, оказавшимся жутко провидческим, на что, он, конечно, рассчитывал:
 
ПОСВЯЩЕНИЕ
 
Вы так любили человека в черном,
что каждый раз, когда он объявлялся,
ваш башмачок на вытянутой ножке
скрипел по швам и лопался от счастья,
но грянул день великого ненастья -
он не пришел, с тех пор земные страсти
минуют молча ваши башмачки
 
Ты ушел и вместе с тобой ушло все. Чувство пространства, времени, реальности бытия, и даже тела. Мое тело мне стало казаться чужим, я как бы наблюдала за ним со стороны. Мне даже не было больно, настолько мне было больно. Ты ушел и, земля, перестав вертеться, одним махом сбросила меня с себя, и я оказалось в неведомом мне пространстве.
 
Потом я узнала, что и с моей маман ты поступил приблизительно также и в то же время. Но моя мать из другой породы, и несмотря на тяжелый удар, а я наблюдала за ним еще долго, она нашла в себе сила избавиться от твоего "присутствия" и вернуться к обычной жизни.
 
После твоего ухода у меня началась депрессия, сильнейшая депрессия, но в отличии от той, другой, в спецсанаториях я не была, моя любящая мама в этот момент оказалась на высоте. Она смогла в этот тяжелый для себя момент переключиться и вытянуть меня из этого ужасного состояния. Конечно, не без помощи транквилизаторов, но куда уж без них в нашей такой сумасшедшей жизни.
 
Своей матери я все простила. Слишком многим я была обязана этому родному для меня человеку, да и мне ли не знать, как тяжело противостоять тебе, проникающему в каждую щелочку женской души и сознания, и начинающему там господствовать. Да я простила, но какая-то трещинка все же осталась. Осталась навсегда и мне никогда от нее не избавиться, как и от воспоминаний о том, как я стояла в дверях, а моя мать едва ли не ползала у твоих колен.
 
Что было потом? Ничего. Одно большое огромное ничего. Как-то в разговоре с маман, когда она сказала, что так не может продолжаться вечно и я должна что-то делать, я ответила спонтанно и резко, да еще словом которое никогда не употребляла:
"Я стану блядью! Мне надоело быть тургеневской девушкой, которой ты меня воспитала в этом совсем нетургеневском мире. Всё! На-до-ело!"
 
Ты бы непременно заметил, что все тургеневские девушки отмечены этим высоким качеством, то бишь, блядством, как неким божественным знаком преодоления черным белого. Ну что-то такое ты мне точно бы сообщил, выстроив из этого какую-нибудь суперновейшую теорию, которая, как и все твои теории, даже создаваемые слету, тяжело поддаются оспариванию.
 
Маман, услышав от меня это "ужасное" слово, замечательно растерялась, настолько оно не подоходило мне, белой, пушистой, тургеневской… Я ведь действительно раньше никогда не употребляла даже менее резких оборотов. В ответ на ее праведный гнев я ей очень спокойно объяснила значение этого слова (по ходу объяснения, повторив его не единожды), а потом сообщила, что слово это вполне литературное, неоднократно печатаемое в книгах и даже при советской власти, которая, как известно, не терпела каких-либо отклонений. В завершение, я принесла ей том Маяковского, где один из самых любимых твоих поэтов использовал его в своем стихотворении "Вам". С чувством ликования я прочла этот стих маман, которая выслушав меня трагически внимательно, взяла эту книгу в руки и очень долго ее разглядывала (вероятно, интересуясь датой издания), а затем удалилась к себе с очень несчастным видом.
 
Я стала менять мужчин, как перчатки, и за последующие полгода у меня их было человек двадцать, не меньше. Я хотела что-то в себе убить, я хотела убить это неотступаемое чувство к черному человеку, назло ему, назло себе, назло всему свету…
 
Конечно, на Тверской я не стояла, необходимости в этом не было - мужчин вокруг меня, самого разного плана, было более чем достаточно. Но связь с каждым из них не продолжалась более 1-2 недель и всегда заканчивалась после первого же сеанса близости. Ни с одним из них я не испытала даже тени оргазма, хотя иные из этих мальчиков были вполне на уровне и не сильно уступали Маэстро в технике и параметрах. Более того, к концу соития я начинала испытывать растущее отвращение к партнеру, которое после не стеснялась ему высказывать и делала это с каким-то особенным удовольствием. Мужчины, не считая отдельных особей, закатывающих истерики, уходили униженные и оскорбленные. И очень-очень растерянные, ведь известно, что это самое больное место у всех представителей сильного пола.
 
Так я превратилась в стерву и, должна признать, что на первых порах мне это даже нравилось. Нравилось видеть эти убитые горем лица, эти поспешные исчезновения, эти жалкие попытки обернуть все в шутку, это нежелание встречаться со мною взглядом и многое другое, являющееся следствием моей очень целенаправленной деятельности. И нравилось ощущать свою власть - я стала тебя понимать - над этими, как ты правильно однажды заметил, бумажными человечками.
 
Все это продолжалось почти полгода, а потом, как-то очень внезапно пришло отвращение ко всему происходящему и, как следствие, пустота. Огроменная пустота, в которой тихой сомнамбулой я продолжала жить. Профессиональной стервы из меня все-таки не получилось.
 
Потом пришла проза. Я начала постепенно возвращаться к нормальной жизни и в этом мне сильно помогли открывшиеся во мне способности (а может, мне это кажется). Я стала писать рассказы и короткие повести, испытывая от самого процесса такое удовлетворение, что жизнь начала наполняться смыслом. Тем самым смыслом, который нельзя отнять, как нельзя отнять небо, деревья, дождь…
 
При этом я не имела намерений стать профессиональным литератором и у меня никогда не возникало желание увидеть свои творения в печатном виде. Я ведь прекрасно запомнило то, что ты мне говорил по этому поводу, когда я выражала удивление твоей жестокой готовности уничтожить все на своем пути ради установления русского верлибра. Ты бы и уничтожил и не только то, что действительно уничтожил, ты бы и младенцов не пощадил, кабы они стали поперек твоей маниакальной цели во что бы то ни стало переломить развитие русской поэзии в нужном тебе направлении. И твоему нескрываемому желанию овладеть короной. Когда я пыталась что-то тебе возразить, ты брал меня в руки, долго смотрел в глаза (возможно, как на самую последнюю дуру) и говорил мне одно и тоже: "Запомни, Малыш, можно быть кем угодно. Десятым, двадцатым, сотым, но только вот не вторым. Второй - это самое паскудное на свете место…" И я запомнила, тем паче, что прекрасно понимала, что мне и второй быть никак не грозит на поприще, которое по твои рассказам, вызывало отвращение, страх и желание быть от него подальше. Только очень сильным, рвущим зубами Осенним Волкам, дано пройти этот путь, к числу которых я никак не могла себя отнести. Вот почему навсегда для себя решила держаться подальше от этого террариума, как ты его называл…
 
Лет пять назад в моей жизни появился Егор. Умный, красивый, сильный, с развитым чувством юмора и относящийся ко мне более чем хорошо. В отличии от Маэстро любовь не была для него игрой, и мне показалось, что с этим человеком можно идти дальше. Ну надо же как-то жить.
 
Я сказала, что для Маэстро любовь была только игрой, но возможно, это неточно. Сейчас после прочтения его книги "16 тонн" (очень удачно выбранное для его жизни название), у меня возникает чувство, что он не только играл, но и непрерывно находился в поиске. Он хотел любить, теперь мне кажется, что хотел сильнее, чем кто-либо, но Господь, наградив его слишком многим, лишил этого одного, но совершенно бесценного дара - любить. Потому он и уходил так легко и просто. Это и было одной из причин его удивительной власти над женщиной, ибо женщина, от природы наделенная сильным внутренним чутьем, ощущает этот железный барьер, существующий между ним и другими, и эту свою незначимость в его посторонней жизни. Ну а незначимыми мы быть не можем. С этим никогда не смирится ни одно женское сердце и в попытке обрести эту пресловутую значимость превращается в дичь, которую опытный снайпер поражает одним щелчком.
 
Пусть простит меня автор "16 тонн", но я не уверена, что он и Елену любил, как это изложено в его романе. Найдя наиболее подходящий для себя объект и, может, впервые в жизни очень близко приблизившись к этому чувству, он всеми воможными способами уверил себя в его действительности. Потому что устал не любить, устал нести в своем сердце только себя самого. Поэтому смог уйти, уйти навсегда, но при этом сохраняя, точнее удерживая придуманную им любовь к этой очень несчастной женщине. Поэтому и пришел в такой ступор и ярость, узнав о ее замужестве. Поэтому и написал: "Неважно, что не позвонишь - важно, что это возможно, а это всегда возможно, пока есть кому позвонить. Пока считаешь, что есть. Но у меня одним резким ударом отобрали этот последний шанс. Так же легко и подло, как отнимают у ребенка его единственную игрушку, оставшуюся ему от матери". Лишившись этой "игрушки", единственной в жизни сохраняемой им из прошлого, он утратил опору, опору из песка, после чего его жизнь окончательно рухнула в пропасть небытия, окрещенную им пустыней, в которой "никогда ничего не случается". В небытие, благодаря своим многим талантом, он ухитрялся имитировать жизнь, временами настолько красиво, умело, изящно, что у многих эта внешне блестящая жизнь наверняка вызывала зависть. И никто не знал, какой тяжелой ношой стала для него жизнь, необходимость ее продолжать, доигрывать этот спектакль, придавая ему видимость жизни.
 
Да он очень хотел любить, но ему это не дано. Сработал известный закон равновесия, так как нельзя иметь все, тем паче в таком количестве. Но такова была воля божья, иначе, как мне кажется, человек в черном не сотворил бы все то, что он сумел сотворить в этом нескончаемом небытие. На нестихаемой боли, на вечном поиске невозможного, на абсолютной чистоте одиночества… замешаны его стихи, потому и обладают таким магическим действием, потому и поражают своей глубиной.
 
Я начала с Егора, а кончила опять человеком в черном. Получилось самой собой, а скорее, подсознательно мне этого захотелось, уж очень велико его притяжение даже на расстоянии, как пространства, так и прошедших лет.
 
С Егором мы прожили почти два года. Это был самый длинный отрезок моей жизни с мужчиной, о чем я должна рассказать, но о чем мне не хочется вспоминать, из-за чувства глубокой вины и стыда перед этим очень достойным человеком. Но рассказать я все же должна.
 
Уже очень скоро, несмотря на наши быстро развивающиеся отношения, я стала невольно сравнивать его с Маэстро, вместо того, чтобы "держаться" от него подальше. Я забыла мудрейшую заповедь: "Лучшее - враг хорошего", что и стало причиной моей неспособности принять до конца Егора. Будучи на высоте, он тем не менее во всем ему уступал. В чем-то больше, в чем-то меньше, но все-таки уступал. Почти такое же умение играть словами, почти такое же понимание с полуслова, почти такое же ситуационное чувство… Этих "почти" было слишком много, сложенные вместе они срабатывали очень чувствительно, и, в конечном счете, помешали мне в главном - полюбить человека, которого я безусловно могла полюбить, если б не память о том, другом, если б не этот невытекаемый яд, оставленный мне на прощанье.
 
В итоге, окончательно охладев к Егору и обретя способность контролировать ситуацию, я полностью подчинила его своей власти, я превратила его в раба, чем и наслаждалась все время, пока это продолжалось. Теперь мне стыдно вспоминать все то, что вытворяла с этим любившим меня человеком. Я могла среди ночи возжелать арбуза, и Егор тут же кидался на поиски очередного объекта моих желаний, но когда он его откапывал, я преспокойно ему заявляла, что мне уже расхотелось. И многое подобное я вытворяла с ним, начиная понимать Маэстро, то восхитительно приятное чувство абсолютной власти над живым существом и манипулирования его сознанием. Любимой, но не любящей была я для бедного Егорушки (опять бедный), а если точнее, жестокой и злобной фурией. В конечном счете, за его полную покорность и неспособность переломить ситуацию я стала испытывать к нему презрение, что еще более превратило меня в стерву самой высокой пробы.
 
Но однажды и это закончилось. Снова пришла пустота, пришла усталость и ясное осознание своего гнуснейшего отношения к человеку, который мне совсем не нужен. И я ему это сказала, после чего, к своему удиавлению, имела счастье наблюдать все то, что когда-то давно наблюдала с Олегом. Модификации, конечно, были, но по сути схема одна и та же. Господи, как же они глупеют и до чего опускаются, эти обыкновеннейшие мужчинки, когда их бросает женщина. И как же они похожи в этой банальнейшей ситуации, чуть ли не близнецы.
 
После Егора наступила полоса одиночества, однако, очень меня устраивающая. Я всецело ушла в прозу и мне не нужно было ничего другого. Только сильно раздражала необходимость работать по другой специальности, дабы добывать себе хлеб насущной. Хотелось только писать и более ничего. И никаких экспериментов с мужчинами я уже больше не делала. Даже желания такого не возникало, ибо стало совершенно ясно, что тот, кто вошел в мою плоть навсегда, никогда не позволит мне жить нормально. Никогда не позволит любить другого. Никогда, никогда, никогда…
 
Вот так и живу уже много лет, как сказал бы Маэстро: "спокойно, уютно, мило, радуясь каждому дню и не печалуясь о муравьях".
 
Но я не испытываю к нему ни малейшей злости, хотя начало этой темы может свидетельствовать об обратном. Нет, это был только всплеск, всего лишь вспыхнувшее вдруг желание хотя бы слегка завести человека в черном, а потом хлопнуть дверью у него под носом. Но у меня и это не получилось. Дверцу захлопнул как раз-таки он, воспользовавшись моей забывчивостью и своей способностью выманивать и убивать.
 
Скажу больше, даже если кому-то после этой исповеди, мои слова покажутся странными. Но я все же скажу, потому что это правда. Мне вспоминается рассказ одного из известных русских классиков (имя уже не помню), в котором главный герой после прожитой жизни стоит у окна, долго и тщетно пытаясь понять, зачем он жил и что в его жизни было главным. И вдруг неожиданно вспоминает один далекий осенний вечер в какой-то далекой от Москвы губернии и с остро щемящей тоской и болью понимает, что это и было главным во всей его внешне блестящей жизни. И что ничего другого, по большому счету, и не было. Так и у меня. В моей жизни был только он, моей жизнью был только он, и через тысячу лет, если я буду стоять у окна и думать, мне ничего другого не вспомнится, кроме этих прекрасных жестоких месяцев, подаренных мне человеком в черном. Я благодарна тебе, Маэстро, благодарна каждой клеткой своего сознания и души, хотя все, что ты делал со мной, можно было делать иначе. Но, возможно, именно в этом и кроется та самая жуткая прелесть, навсегда отделившая тебя от прочих.
 
На этом прощаюсь. И прощаясь, хочу сказать тебе главное, ибо чувствую всем своим женским сердцем, что ты никогда не найдешь покоя (я не поверила в "белые сумерки", точнее, в возможность их продолжения) и что рано или поздно наступит момент, когда земля тебя одолеет и тебе захочется просто уйти. А я то уж прекрасно знаю, что если чего-то тебе вдруг захочется, ты это сделаешь непременно, ведь никакие запреты, "придуманные человеками", никогда тебя не остановят. Не делай этого милый, когда придет этот час, когда ты сможешь сказать себе то, что когда-то так любил говорить, хотя это совсем не отвечало истине: "Из молодого, цветущего, сильного / стал я угрюмым, седым и больным…". Не делай этого даже если настанет день, продолжить который ты будешь уже не в силах, исчерпав последний резерв бытия. Всеми богами заклинаю тебя - не делай этого, милый! И помни всегда, это и есть то самое главное, что я хотела тебе поведать - существует страна, в которой существует женщина, к которой ты можешь всегда придти и она всегда тебя примет в каком-бы плачевном состоянии не находилось твое некогда великолепное "Я". Примет без жалости и сострадания, а с той же огромной и страшной любовью, с чувством вернувшегося с неба счастья. Помни о том, что она тебя ждет и сегодня, и завтра, и вечно…
 
 
 
 
 
 
 


НЕЖНЫЙ УБИЙЦА

                                                                                             Карену Джангирову

Узнав, где живет она - кого намедни случайно увидел на улице и мгновенно наметил жертвой, ты покидаешь своё волчье логово и легко направляешься к нужному дому. Звонок в дверь - и твой взгляд, занавешенный линзами дальних озер, становится резко пронзительным и похожим на молнию за миг до рождения. Твой взгляд... Твой всё подавляющий взгляд... Твое самое страшное оружие... Еще речь... Река-речь, смывающая всё и вся на своем пути...
 
Дверь открывается, ты спокойно проходишь вглубь и начинаешь плавно ронять слова, не останавливаясь ни на миг. И с этого момента женщина, подхваченная потоком магических слов, перестает ощущать реальность и ей начинает казаться что ее сошедшая с якоря комната превратилась в белый кораблик, проплывающий мимо - в ночь.
 
Расположившись в кресле, ты предлагаешь ей взглядом сесть с тобой рядом, и она, повинуясь команде, покорно опускается на край дивана. На какое-то мгновение тебе становится уютно, но ты легко избавляешься от этого чувства, ибо оно враждебно всему твоему естеству. Да и не за этим ты пришел сюда, не о том твоя вечная боль и радость...
 
С легкой усмешкой ты начинаешь рассматривать приговоренную тобою женщину, отмечая красивые руки, изящную линию плеч, покрытых легкой накидкой, и кошачью грацию тела. Тебе нравится ее осинная талия, крутые линии бедер и длинные ноги, рожденные солнцем, которым самое-самое - обвивать горящее тело партнера, мужчина ли он или женщина... Тебе нравится ее тонкая шея, пухлые влажные губы и бездонно изумрудные глаза, в которых на долю секунды остановливается твое железо. Но только на короткий миг, после чего, очнувшись, ты покидаешь Зеленое и, закурив сигарету, продолжаешь сеять слова, превращая пространство в аквариум, в котором золотистыми рыбками плавает хрупкий мирок этой женщины, в котором отныне ты можешь делать всё, что тебе угодно.
 
Что именно ты говоришь, уже не имеет значения, ибо рассыпанное сознание женщины утрачивает способность воспринимать слова и реагирует только на звуки. На звуки твоего иезуитски нежного голоса, убивающего всё живое.
 
Не в силах терпеть дальше, она срывает с себя невесомое кружево и с протяжным стоном опускается на ковер. Двигаясь в ритме направляемых тобою слов, широко раздвигает ноги и начинает в такт ублажать себя. Ее руки струятся по телу, пальцы сжимают набухшие соком соски, потом медленно опускаются ниже, пока не зарываются во влажные лепестки уже распустившейся розочки.
 
Продолжая говорить, ты не отпускаешь ее ни на миг, заставляя все глубже и глубже растворять свое тело в Животном.
 
Постепенно ее стоны достигают предела, движения теряют пластику и становятся конвульсивными, счастливо-горькие слезы хлещут по ее щекам, а меж раздвинутых ног полыхает розочка, требуя новых ласк...
 
Наконец, раздается крик. Оглушительный крик раненной насмерть волчицы, прерывающий одиночную оргию. И синхронно с ним твоя дремавшая во взгляде молния, мгновенно проснувшись, вонзается в сердце женщины, пронзая его насквозь.
 
Потушив сигарету, ты поднимаешься с кресла и, даже не взглянув на убитую тобою женщину, выходишь в ночь. На улице сворачиваешь в первый попавшийся переулок и, настигнутый какой-то подспудной мыслью, останавливаешься у стены. Странное чувство щемящей тоски все больше и больше проникает в душу, чего никогда не случалось ранее, ибо всегда после сеанса тебе было очень светло и просторно. Становится жалко, но ты не можешь понять - кого? Себя или ту, что заставил взлелеять смерть. Впервые возникает желание пережить вместе с ней la petite mort (маленькую смерть), и настойчиво стучится мысль, что там, в этой затемненной гардинами комнате, ты забыл что-то очень важное, без чего невозможен Путь. Путь одинокого волка по мерцающим огнями душам.
 
Ты понимаешь, что должен вернуться, и после маленькой паузы, наполненной крышами соседних домов, направляешься к месту ее обители.
 
А в доме царит суета - репортеры, врачи, копы... Это естественно - ведь погибла известная кинозвезда, очаровательная Николь (как потом установят эксперты, от разрыва сердца).
 
Поднявшись по лестнице, ты входишь в гудящую комнату, бросая по ходу одному из стоящих у трупа полицейских "Пресса", и медленно наклоняешься к ней, распростертой на белом ворсистом ковре.
 
"Эта маленькая шлюшка еще много чего умела..." - неожиданно приходит к тебе эта крамольная мысль, но ты мгновенно ее отгоняешь и погружаешь свой взгляд в ее молитвенные глаза, смотрящие на тебя Оттуда. Потому что знаешь, что именно там, в этих застывших медузах вечности, и осталось то главное, что ты забыл прихватить с собой. Сделав глазами глубокий вдох, ты вбираешь в себя желаемое, а потом, развернувшись, покидаешь дом и снова уходишь в ночь.
 
Капли небесный воды глухо стучат об асфальт, ветер сбивает с ног, но ты легко продолжаешь путь, ибо теперь ты знаешь - куда идти. Ибо отныне с тобой тот самый кусочек Покоя... Который ты только что нежно забрал... Из ее остановленных глаз.
 
 
 
 
 
 
 


16 ТОНН В РИВЬЕР-ДЕ-ПРЭРИ

На улице зима… Идет снег… Я люблю зиму, потому что могу выйти на улицу и потрогать снег - мне нравится трогать снег, возникает ощущение прикосновения к небу. Еще память… О чем-то далеком и навсегда утраченном…
 
Мне нравится снег, но мне не нравятся обледенелые трассы, потому что прикосновение к небу - это не единственное мое хобби. Есть и другое, более опасное - игра с бесконечностью на скорости в 200 км., когда движок моей лайбы напевает песню о смерти, а визг тормозов напоминает, что есть еще жизнь, которую стоит довести до конца…
 
В тот день на трассе шел дождь и стрелка спидометра моего "Крайслера" не поднималась выше отметки в 100 км. Но то, что должно случиться, непременно случается, и для тех, кто часто Играет (неважно, во что) - это давно пережитая истина.
 
Едва я проезжаю мост и начинаю поворачивать направо, как глазам открывается дорожное заграждение, оставленное канадскими рабочими после трудового канадского дня, причем без каких-либо предварительных знаков. "O, Canada!" - подумал я не впервые и стал лихорадочно уходить от столкновения, пользуясь только рулем, так как тормозить на мокром асфальте - однозначно самоубийству. Но от столкновения уйти не удается, не хватает буквально пол-метра, и в результате моя любимая лайба врезавшись правым крылом в какие-то плиты, отбрасывается влево и после очередного столкновения, начинает переворачиваться и не раз. Так я пролетаю метров 30, пока тачка не упирается носом в несуразно высокий бордюр. В конце концов она оказалась на крыше, мы оказываемся в положении вниз головой, что достаточно неприятно. Тачка разбита вдребезги, но ни у меня, ни у Майка (моего кореша, находящегося со мной в машине) ни одной царапины.
 
Однако, шок мы испытали конкретный, что хорошо известно тем, кто побывал в подобных ситуациях.
 
В моем багажнике находится бутылка "Смирновки" и мы с Майком, за неимением транквилизаторов, решаем ее уничтожить. Я не большой любитель потреблять спиртное, но тогда за какие-то 5 минут мы очень лихо расправились с 750 граммами не самого хилого топлива. Сразу же отпускает и я даже с некоторым удовольствием начинаю подначивать Майка, обвинив его в том, что, как штурман, он совершенно не справился со своей задачей, на что последний отвечает, что от такого аса, как я, он не ожидал подобного раздолбайства…
 
Наша милая беседа прерывается сиренами двух полицейских машин, подъехавших к месту аварии необычно быстро. Сразу учуяв спиртное, они, даже не поинтересовавшись нашим состоянием, несмотря на то, что вид вдребезги разбитой машины, обязывал их вызвать скорую помощь, очень шустро цепляют на меня браслеты и впихивают, именно впихивают в одну из своих машин, объявив при этом, что за совершенное криминальное действие меня ожидает судебное разбирательство. "O, Canada!" - подумал я снова, пытаясь объяснить этим шустрым копам причину аварии и что, если что-то и следует разбирать, тем паче, в суде, так это - кто и когда выставил заграждения без предупредительных знаков. Но копы, ничего не желая слушать, предлагают мне просто заткнуться, затем забирают в учаток, где заполняют положенные протоколы, после чего объявляют, что я могу убираться на все четыре стороны.
 
С "Крайслером" приходится распрощаться, сбросив его на скраб (автомобильную свалку), но это не самое страшное, что могло случиться в тот вечер. Жизнь продолжает идти по накатанной и постепенно я начинаю забывать о случившемся, считая, что на этом всё и закончилось. Но как выяснилось, ошибаюсь. Месяцев через восемь полицаи меня тормозят на дороге для обычной проверки документов. Едва они получают данные из компьютера, как их лица мгновенно меняются, стволы обнажаются, а на меня вновь надеваются наручники и в результате я снова оказываюсь в участке.
 
Выясняется, что мне была назначена дата суда, на который я не явился, хотя бы потому, что никакого уведомления об этом торжественном мероприятии не получал. В результате был объявлен в розыск. "O, Canada!"…
 
Все бы ничего, если бы дело происходило не в пятницу, когда все суды закрыты до понедельника, и, значит, время, оставшееся до разбирательства дела, мне придется провести в тюрьме. "O, Canada!" - подумал я в сотый раз (добавьте еще пару-другую нулей) за время своего жития на этой в целом чудесной земле, однако…
 
В участке провожу ночь и не сказал бы что это была лучшая ночь в моей жизни. Когда-то, живя в Москве, случайно угодил на несколько часов в отделение милиции, которое, как и все ментовские учреждения, имеет свой специфический запах. Точно такой же - я почувствовал и в этом канадском "обезьяннике". Что ни говори, а все тюрьмы мира, как и все полицаи, в какую-бы упаковку их не облачить (цивилизованную или нет), имеют один и тот же характерный запах. Ну понятно, какой.
 
Утром к участку подкатывает автозак (по виду напоминающий школьный автобус), на нас вновь надевают браслеты и загоняют в отсеки по 4 человека в каждом. По дороге в тюрьму я начинаю осторожно интересоваться, у более опытных арестантов, царящей там обстановкой. Чувство дискомфорта по мере разъяснений все больше перерастает в небольшой мандраж, вполне естественный для человека, который никогда не гулял по тюрьмам.
 
У сидящего рядом Растафары (музыканта с Ямайки) уже был опыт отсидки в Канаде и он, будучи очень общительным, с удовольствием делится со мной своими познаниями. В этот раз он залетел из-за женщины, с которой слегка повздорил, как это случается со всеми нами, ну, а его подружка в сердцах позвонила в полицию (такое тоже случается с самыми что ни на есть любимыми), о чем уже очень скоро пожалела. К моменту приезда полиции они не только помирились, но уже были готовы занять любовью, но… "O, Canada!" - подумал Растафара (так мне представляется), когда полицаи, нагрянув в спальню, сдернули его с кровати, поставили на ноги и велели, не мешкая, одеваться. Напрасно Мадлен (так звали его подружку) пыталась доказать фараонам, что всё у них замечательно и она не нуждается в защите полиции. Ей популярно разъяснили, что раз был вызов, свидетельствующий о том, что Растафара ей угрожал, то они обязаны его арестовать, и только суд решит его дальнейшую судьбу. Что в этот момент подумала Мадлен, вы уже представляете.
 
Вот так Растафара оказался в участке, а потом и в том автозаке, который увозил меня в Неизвестное, становящееся все более мрачным по мере его рассказов. Несмотря на то, что канадские тюрьмы по сравнению с российскими ассоциируются с санаториями (так утверждают все, кто ознакомился и с тем, и другим), определенное сходство имеется. В частности, и здесь любой приблатненный может запросто к тебе пригребаться и заставить отдать свой свитер, если он ему понравился. Ну и все остальное в таком же духе.
 
На подъезде к Ривьер-де-Прэри я лихорадочно вспоминаю роман "16 тонн", конкретно, главы о Петровке и Бутырке и о всех нюансах тюремного быта. Как потом оказалось, не зря!!!
 
В спецчасти тюрьмы после тщательной проверки меня и остальных начинают распределять по блокам. Блок состоит из 15-20 камер, каждая из которых рассчитана на двух заключенных. Большую часть времени арестанты имеют право выходить из камеры в блок, где в основном и находятся до отбоя.
 
Очутившись в камере, падаю на шконку и начинаю думать, что делать и как вести себя дальше, продолжая обшаривать "16 тонн".
 
Соседом по камере оказался мужик из Сальвадора. История у него такая же, как и у Растафары, и как выяснилось потом, по таким картиночкам здесь чалится большинство первоходов вперемешку с более серьезным контингентом.
 
Как всегда в экстремальной ситуации очень хочется курить, да нечего. Падлы вертухаи (из того же сленга) отобрали сигареты, объяснив это тем, что сигареты в открытых пачках могут быть заряжены травкой.
 
Делать нечего, выхожу из камеры, подхожу к одному из столов, расположенных в блоке и обращаюсь к пожилому арестанту с просьбой дать сигарету. Молча меня рассмотрев, этот французский "урка" кидает мне сигарету, и я не сказал бы, что очень вежливо. Пожалуй, даже невежливо, но курить так охота, что на этой неприятной мысли я не зацикливаюсь.
 
Буквально через минуту ко мне подходит "гонец" и просит, а скорее требует, чтобы я прошел за главный центральный стол, за которым восседает компания из четырех мужиков, раздетых по пояс, с обширными татуировками на мощных торсах.
 
"Началось" - вздыхаю я, направляясь на рандеву к "шерстяным" - по нашим понятиям, сукам, так как все канадские кичи - "красные", а это означает, что власть принадлежит администрации, на которую и работают эти суки. Так сказал бы… Ну понятно, кто.
 
Едва я сажусь за стол, как мужик лет пятидесяти, очевидно смотрящий по блоку, начинает интересоваться моей персоной короткими жесткими фразами. В этот моментище я очень отчетливо вспоминаю подробно описанные в "16 тоннах" основные моменты становления в тюрьмах, главный из которых, - судьба человека на киче решается в первые пять минут его залета в эту обитель. "Прогнешься, - рассказывал он, - и тюрьма превратится в каторгу, а ты - в окурок под ногами любого, кто захочет его раздавить… Ничего не проси, ни о чем не жалей, ничего не бойся, и твоя жизнь потечет по спокойному руслу, насколько это возможно на киче".
 
"Прогнешься и тебя раздавят", - вспомнил я главную заповедь и глубоко вздохнув решился на постановку.
 
"Откуда!" - спрашивает Шаро (так звали смотрящего), сразу уловив, что я не француз, хотя владею французским почти в совершенстве, разве что акцент выдает во мне эмигранта. "Из России" - отвечаю коротко, смотря ему прямо в глаза с великолепным спокойствием, демонстрируемым всеми силами. "Мне не нравятся русские!" - заявляет мне в лоб Шаро, и я, опять-таки вспомнив "16 тонн", мгновенно понимаю, что эта самая обыкновенная пробивка. Вместе с тем, я почувствовал неожиданно возникшую злость и меня, можно сказать, понесло. "А я не люблю японцев" - врубаю Шаро соответствующим голосом. Последнего это явно удивляет, кто-то из его приближенных начинает шептать ему что-то на ухо, и я понимаю, что скоро наступит развязка. Откинувшись на стуле и уставив на меня свой тяжелый немигающий взгляд, смотрящий начинает интересоваться российскими тюрьмами, точнее тем, бывал ли я там, или это канадская ходка первая в моей истории. Сделав еще один вздох, я начинаю повесть этак минут на 30, в течении которой не только Шаро, но и все остальные за столом, а также собравшиеся рядом, слушают с нескрываемым интересом. Образно - с открытым ртом, настолько диким им кажется то, что я им навешиваю, хотя все это чистая правда. Я очень подробно описываю Бутырскую крытку, Петры (Петровка, 38), шизо (штрафной изолятор), сборки, пресс-хаты, широко распространенные диагнозы тюремных лепил - "острая сердечная недостаточность", по которым менты списывают арестантов, которых сами и "отправили в Сочи" (ликвидосо), хаты, рассчитанные на 30 человек (немыслимое для канадцев пространство для жизни даже в крытке), но в которых парятся до 100 зэков, делящих на троих одну шконку и спящих по очереди, мусорские прокладки, вертухайский беспредел и многое-многое другое. Француские зэки, и я это ясно вижу, верят всему, что я им рассказываю, и это неудивительно, ибо ни один человек на свете вот так с ходу, да с такими деталями никогда бы не смог все это сочинить. Они, правда, не знают, что я рассказываю жизнь другого человека, но не все же им знать, любознательным. В конце меня так уносит, что когда один из приближенных смотрящего просит рассказать какой-нибудь громкий случай мочилова в Бутырке, я, вспоминаю рассказ об Олеге Нелюбине, с которым он в конце 80-х пересекался в Кургане по каким-то своим делам, но никогда, подчеркиваю никогда не принимал участия в деяниях последнего. Очень громких, очень жестоких, за что и последовала не менее жестокая оконцовка. Так вот, Олег Нелюбин являлся одним из лидеров знаменитой курганской группировки, которая в начале 90-х, можно сказать, всю Москву поставила на уши, отстреляв порядка 30-40 воров в законе и не меньшее количество авторитетов, и таким образом на какое-то время установившая полный контроль в столице во многих сферах криминального бизнеса. О некоторых картиночках Нелюбина мне рассказывали, и я их очень роскошно нарисовал французам, а картиночки были, что надо. Рассказ о махновце Нелюбине (махновец - это беспредельщик, не признающий воровских понятий) я заканчиваю описанием той трагической ночи в общаковой бутырской хате, когда с воли пришла воровская малява - мочить Олега. Смерть его была ужасной - узнать этого человека, которого кромсали уже мертвого, не смогла бы и родная мать. Но волчара Нелюбин (мастер по русскому рукопашному бою) смерть свою встретил достойно, успев завалить трех исполнителей, перебив им гортань и шейные позвонки. Это последнее, что он сделал в жизни, уже будучи обреченным.
 
Поведанная история производит на моих слушателей дополнительное впечатление, после чего мне окончательно становится ясно, что дела мои в полном порядке. Это подтверждает и Шаро, протянувший мне пачку сигарет со словами "Бери брачела. Без сигарет здесь плохо, а мы хотим, что тебе в нашей крытке было хорошо". Конечно, на французском это звучало иначе, да и слово такого "брачела" у них нет, но если переводить смысл, а не слова, то именно такой и была короткая речь смотрящего, в голосе которого впервые обнаружилось что-то человеческое.
 
Остальные три дня, проведенные в Ривьер-де-Прэри, не отличались ничем особенным и мы их опустим. В завершении замечу одну удивившую меня особенность - почти половина вертухаев состояло из женщин, причем весьма миловидных, две из которых произвели на меня довольно сильное впечатление. Ну, больно были хороши стервозы, что в сочетании с их профессией придавало ситуации особую пикантность.
 
В понедельник меня отправляют на суд, который длится не более двух минут, после чего назначают новую дату суда (основного), и объявляют, что до этого времени я свободен. Однако, сразу же после этого, коп снова цепляет на меня наручники, что вызывает во мне сильнейшее раздражение. Спокойно выслушав мой несколько истеричный выброс эмоций, коп спокойненько объясняет, что все освобождения происходят исключительно в интервале с 21.00 до 22.00, и посему оставшиеся часы мне предстоит провести под арестом. После этого пояснения я снова оказываюсь в камере, пока не настают эти долгожданные 9 часов вечера.
 
Без пяти минут девять меня выводят из камеры, заставляют расписаться на какой-то бумаге, а потом…. "O, Canada!". Можете верить, можете нет, но я и коп в позе истуканов стоим под часами оставшиеся полторы минуты и только тогда, когда секундная стрелка пересекает черту, с меня снимают наручники и говорят, чтобы я исчезал, что я и делаю с большим удовольствием.
 
Я стоял, прислонившись к дереву, ни о чем не думая, ни о чем не печалясь и даже ничему не радуясь. Я просто был, был так реально, как никогда до этого. И был очень близок к разгадке чего-то главного, но оно, как всегда, осталось неуловимым. А снег все шел, шел и шел…
 
"Жить можно, - сказал я себе, - Можно!!!"
 
И, вылепив крупный снежок, запустил им в ночное небо.
 
 
 
 
 
 
 




У истока фантазии, снов и прозрений стояла одна - ДозЭндия.
Вдохновлённая ужасом, я поглощала слова и смыслы,
ожидая найти разгадку её не дающего покоя имени.
В сопряжении и растяжении звуков,
в самостоятельном бешенстве и единении цвета
содержался намёк на её присутствие.
Но только гуляющие по ночам куклы гремели ключами к несовпадению.



Сегодня она была царицей,
и это так глубоко было в ней, так естественно…
- Включите музыку, ту самую - попросила она.
Музыка пропитала воздух, свежая и звонкая, как капель ландыша.
Тише, просила она, тише. Потом переходила на шёпот,
прикрывала глаза - ещё тише, ещё, ещё, ещё...
Музыки уже не было слышно, а она всё просила - ещё немножко тише, ещё немножко, еще... И умерла.
Царица пришла хоронить музыку, а музыка пришла хоронить царицу,
и они танцевали, обнявшись в зеркальном гробу

ДОЖДЬ

Сначала был барашек. Потом было пони. За ним - слониха. И в конце концов, утомившись, я обратилась к себе:
- Могло бы быть.
- Множество возможностей.
- Не вижу границ.
- Значит, не слышишь.
- Пустота и одиночество.
- Заполненность и беспокойство.
- Не волнуйся, я растворюсь.
- Знаю, потому не тороплю.
- Хочешь ещё что-нибудь?
- Да, давай ещё раз барашка...
 
Дождь… Дождь… Дождь…

САД ДЕТЕЙ

Они причудливейшим образом разбрелись по выделенному им пространству - непредставимо свободные в своих движениях, жестах и мимике.
 
С какой стороны ни посмотришь на этот сад, он являет всё новое и новое совершенство.
 
Где поодиночке, где сбившись в маленькие стайки, они стоят, сидят, лежат. Приподнимаются на цыпочки и складываются пополам, чтобы потрогать себя за большой палец ноги.
 
Они изобретают выражения глаз, как если бы живописец, зажмурившись, смешивал краски и верил, что та, которая родится из темноты, станет лучшей для изображения света.
 
Зритель тщетно пытается сосчитать их, потому что иногда здесь один погружается в другого, сохраняя при этом прежнее количество рук и ног.
 
Случается, что трое выходят из одного и бывают поначалу неотличимы, как близнецы, но потом, стоит им только заметить своё сходство, как оно на глазах оползает с лиц в виде молочного дыма.
 
При ярком солнце большинство из них хмурят умные носики, а в дождь закрывают рты ладошками, словно оттуда готово вырваться какое-то слово.
 
Но, лишь прояснится небо, они расслабят немеющие руки, медленно раскроют клювики, выпустят радужные пузыри, внутри которых неподвижными серыми пасcажирами восседают камни, и, радостно взвизгивая, захлопают в ладоши.
 
Каждый вечер их окликает голос: "Дети, пора домой!"
 
И они всегда послушны, если в течении дня не успели забыть голос своей матери, голос, пахнущий дикой свежестью земляники, вырвавшейся из полиэтиленового мешка.

ЧЕЛОВЕК НА ПАМЯТЬ

Человек, который приходит,
особенно, если прежде ты его зовёшь,
не зная, что зовёшь его,
это не книга.
Это праздничная открытка или краткая телеграмма по случаю.



Не могла - это значит, хотела. Что само по себе опасно для тех, кто знает:
лучшее средство вспомнить - обратиться к тому, который не знает, и если он найдет вам то, имени чего вы не помните, будьте уверены - он влюблён в вас и скоро непременно угостит вас каким-нибудь красным вином в каком-нибудь уютном джаз-баре, где на гитарах будут прекрасно играть близнецы.
А тот, имени которого не помнят, для цвета глаз которого подыскивают дымовые сравнения, тот угощает вас только чаем с печеньем и только, если вы сидите на кровати его отсутствующего соседа и пьёте этот горький зелёный чай, чтобы поутру никому не сказать о нём там, куда вернетесь завтракать.



Никогда не давайте обещаний, если вы призваны в экскурсоводы чайной церемонии.
Я была счастлива и глупа, я пообещала:
когда над Тиволи набухнет горячий фурункул вечера, а Серпская православная церковь цвета щедро разбавленной крови будет единственной, кого мы возьмём в свидетели, пытаясь сосчитать все вагончики облачного паровоза... тогда уже ничто не изменится и не случится, потому что мы оба будем не в силах вспомнить, с чего это всё началось.



Память по-тихоньку утекала от нее, когда она плакала. Поэтому он очень боялся ее расстроить, ведь в один из дней она могла выплакать остатки своей памяти и забыть его.
 
Он всегда был весел и нежен. Когда она смеялась, на лице её вырастали цветы: иногда ярко-красные, иногда бледно-розовые. Ему нравились эти цветы. Он рвал их и дарил ей. Но однажды он увлёкся и рассмешил её слишком сильно. Она смеялась и никак не могла остановиться. Её лица уже не было видно за цветами. Он видел только хохочущее поле маков. И когда он сорвал их все - ее не стало.

У ЛУННОЙ ПРИСТАНИ

                                                                                             Карену Джангирову

Широкий и длинный деревянный мостик приподнимается над озером. В начале его, там, где глубина не превышает моего роста, небольшая деревянная хижина с маленькими уютными окошками. И сама эта хижина, как только взглядываю на неё, заставляет что-то внутри сжиматься и подрагивать от согревающего, ноющего и сладкого чувства. Уют, дом. Не помню, как там внутри, не помню, чтобы когда-нибудь была там, но знаю, что неизбежно буду, помню, что буду.
Сижу на самом краю пирса, обхватив руками ноги и положив голову на колени. Ночная вода цвета крепко заваренного чая всплескивается. Над лесом замирает абрикосовая луна. Пахнет водой, деревом, хвойными иголочками, моим тёплым телом. Разглядываю в воде чаинки водорослей. Кажется, что озеро цветёт. Кажется, что лес набирает в мохнатые ладони испаряющуюся воду. Кажется, что в хижине за спиной меня кто-то ждёт.
Воспоминания о том, чего никогда не было, воспоминания без чисел и контуров обвалакивают меня. Необъяснимые приятные мурашки бегают вокруг сердца. Он выходит… Слышу тихое постанывание досок по мере его приближения. Не оглядываюсь. И жду, наслаждаясь его неторопливым приближением. Он нетороплив, потому что спешить ему незачем. Он не подходит сзади. Он разрезает озеро своим желтоватым в лунном свете телом. Слышу глухой взрыв потревоженной водной поверхности и несколько капель щекотно скатываются по моей спине. Мне становится весело и нетерпеливо. Он плывёт по лунной дорожке. Любуюсь на его блестящие мокрые волосы, на его уверенные, мерные движения.
Если бы он вышел... Но вода всё так же спокойна, всё так же молчаливы доски на мостике, всё так же хорошо сидеть и вспоминать о том, что раз Он тут, спешить мне незачем...
И всё же как хорошо плести его волосы, дышать его нежность, пить его голос, слышать его взгляд! Он говорит, целуя мои ладони: "милая ранимая! ты уже сегодня".

ИХ БЫЛО ДВОЕ

Их было двое.
Где-то далёко, за пустыней, шелестело невидное море.
А их было двое - мужчина и женщина.
В пустыне ходили слоны на длинных и тонких ногах, они мечтали стать лебедями.
А те двое, мужчина и женщина, шли. Они шли, потому что им казалось, что в пустыне можно только идти.
Нельзя сказать, что они шли к морю, потому что они не знали, что оно есть.
Но в итоге получилось, что они шли к морю, потому что именно к морю они и пришли.
 
Когда закончилась пустыня и началось море, они поняли, что дальше идти нельзя.
Мужчина и женщина, они поняли, что дальше идти нельзя, но можно плыть.
Их было двое и они поплыли.
В море ходили слоны на длинных и тонких ногах, они мечтали стать лебедями.
А эти двое, потому ли, что были мужчина и женщина, знай себе плыли, полагая, что в море более заняться нечем.
 
Когда закончилось море и началась гора, они поняли, что дальше плыть нельзя и надо карабкаться.
Их было двое и они карабкались в гору, это были мужчина и женщина и они ползли по склону горы и больше ничего.
 
Когда закончилась гора и начался лес - они снова всё поняли.
 
Мужчина и женщина, их было двое, но им не пришло в голову просто остановиться и просто любить.
Им это не пришло в голову и они не стали анализировать, почему им это не пришло в голову, потому что нельзя задуматься о том, почему не пришло в голову то, что в нее так и не пришло.
А если бы это было возможно, они бы поняли, что им просто не хотелось умирать.
 
И только когда закончился лес и началась пустыня, им стало страшно.
Их было двое, мужчина и женщина, и они стали любить друг друга, потому что им было страшно.
 
И так они стали подобными тем, кто останавливался и любил из храбрости.
Так они стали подобными всему, что их окружало.
 
Их было двое - мужчина и женщина,
и они были слонами на длинных и тонких ногах,
и мечтали стать
лебедями.

САМОЛЕТ

Брат, как всегда, сидел за компьютером. А я, как всегда, сидела рядом и сверлила ему затылок, пытаясь внушить, что компьютер нужен мне гораздо больше.
 
Внезапная вспышка за окном растеклась по пространству белым светом. "Самолет, - почему-то подумала я, - упал в нашем дворе".
 
Мы выбежали на улицу, где множество людей, ничего не понимающих, как и мы, двигались в одном направлении. Нам только и оставалось, что пойти с ними.
 
На углу у газетной будки брат остановился и сказал печально: "Сестра, мы умерли. И все эти люди - тоже".
 
Мне захотелось плакать. Как же?! Ведь мой любимый вернется, а ему скажут, что она умерла.
 
Брат был спокоен, а я плакала, плакала, плакала, пока не оказалась в комнате, где стояли в ожидании незнакомые плачущие люди. И я стала их успокаивать: "Не плачьте, так надо, всё хорошо..."
 
Устав успокаивать, я плакала снова, а они, устав плакать, успокаивали меня: "Не плачь, так надо, всё хорошо…"
 
И мы ничем, как и ТЕ, не могли друг другу помочь.
 
А потом я проснулась, но…
 
Но осталась пронзительной горечь уличенного в мысли сознания - никому никогда и нигде невозможно помочь.

КУРОС

В первый раз мы ночевали на даче. На втором этаже обитала его бабушка. Ночами ее мучала бессонница, она вставала за водой и жутко скрипела полом. Мы старались тихо дышать и двигаться без шума.
 
Он часто уходил покурить, я оставалась в постели, поднимала руки и ноги на фоне окна, разглядывала их в ночном свете, позировала самой себе и танцевала, пока Курос отсутствовал.
 
Он не говорил мне, что я красивая, и никогда мной не любовался, но думал, что любит. А я им любовалась, потому что он был прекрасен и совершенен.
 
Однажды я выдумала, что должна полюбить его, и, чтобы это было проще осуществить, решила связать себя словом. Жалко и вымученно вышло у меня "признание". Вскоре я пожалела о сказанном, ощутив неприятную лживую накипь.
 
Когда в очередной раз он устроил себе перекур, я пошла следом, замотавшись в простыню. Небо было чудесно-звёздным и таким хорошим, что я решила пройтись босиком по росе. Едва я сошла с крыльца, простыня зацепилась за растущие тут же кусты и освободила меня от своего присутствия.
 
Счастливой и грустной, мне захотелось полежать на холодной влажной траве. И пока, растекаясь глазами, я медленно перекатывалась в лунном свете, Курос улыбался и повторял: "Ненормальная, ненормальная...". И это было самое лучшее из всего, что он говорил за всё наше недолгое время.
 
Потому что было оно обо мне…

ЧЕРЕЗ

Зинаида Терентьевна была какая-то вся фиолетовая, особенно волосы и одежда, и я ее за это очень любила. Была еще другая - молодая, розовая, как свинка, ее я недолюбливала, и это было взаимно. Но у нее были замечательные духи, которые с тех пор я встречала не раз и для меня они значили - "ожидание новогоднего праздника в детском саду".
 
Как все девчонки, я мечтала быть снегурочкой, но помню себя исключительно желтой хлопушкой, а брата вечным зайцем с белыми блестящими ушами. Под Дедом Морозом всегда скрывалась одна и та же воспитательница (не Зинаида ли Терентьевна, которую я так любила?). Дети возмущались - как это тетя может быть Дедом Морозом? (Все сразу поняли, что это "тетя"). Но я не чувствовала обиды за этот обман. Скорее - радость разоблачения.
 
Одну девочку я как-то обозвала очкариком. Меня пристыдили и мне стало очень и очень стыдно. И это чувство стыда - самое ужасное в детстве - страшное свидетельство чьей-то абсолютной власти. Власти, с которой ты всегда отчаянно сражаешься, как последний рыцарь маленького королевства. Оно так и осталось со мной навсегда - это мерзкое липкое чувство, похожее на лопнувшую гусеницу..
 
В детском саду существовал свой запретный плод. Он назывался "Через дорогу". Перебегать дорогу было опасно и чревато наказанием, но кое-что на той стороне способно было перевесить страх. Это были большие качели. Не каждый из нас отваживался на такое. Для трусливых существовала альтернатива - жевать листики с темных кустов. Они были горькими и невкусными, но проглотить их надо было обязательно. И если "листики" могли "проскочить", то тайна побега на другую сторону улицы всегда была вопросом времени. Побег карался жестоко и дважды…
 
Через дорогу - мой детский садик. Качели с каждым годом становятся всё меньше и меньше, но это давно меня не беспокоит. В новой жизни я могу вынести любую карусель, а на качелях меня… ЧЕРЕЗ…

СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС

То ли бабушка прочитала мне эту сказку на ночь, то ли я сама ее выдумала - уже не помню. Но я собралась на Северный полюс и, отнюдь, не для того, чтобы спасать Кая, что теперь поражает меня больше всего. Мое детское воображение пленила Снежная Королева - я шла к ней.
Перетащив в свой шкаф какие-то бесхозные мамины сумки, я стала потихоньку складывать вещи.
В садике я договорилась со своей подружкой, что она тоже пойдет со мной.
Когда мама застукала свои сумки в моем шкафу и стала вопросительно вытаскивать оттуда разноцветные тряпки, пришлось ей всё рассказать. Она настолько не восприняла меня всерьез, что даже не запретила продолжать мне возню со сборами.
Бабушка же отнеслась иначе. Она стала подробно обсуждать детали похода и согласилась проводить меня до детского сада, возле которого мы с подружкой должны были встретиться и откуда начинался путь.
Бабушка только сказала: "Ты не слишком расстроишься, если твоя подружка не придет? Ее ведь может не пустить мама".
Не помню, что я ответила, но дальновидная бабушка оказалась права - подружка не пришла.
 
Подружка не пришла, а я повзрослела… На целый Северный Полюс.

СИММЕТРИЯ ЕДИНИЦЫ

М - симметрия единицы... Поглощенное отражением наделяется смыслом, которого лишено изначально.
 
Так появляются буквы - маленькие говорящие твари, живущие в белой коре бесконечного дерева Бао.
 
Одни были майскими жуками и притворялись мертвыми, чтобы обмануть пространство.
 
Другие - букашками, разъедающими сознание подробностями небытия.
 
Третьи - растоптанными бабочками, переступившими черту мучения и потерявшими М, чтобы обрести Учение…
 
Четвертые…
 
Пятые…
 
Шестые…
 
Седьмые…
 
И так далее до… Симметрии единицы… До М.

В БЕСКОНЕЧНОСТЬ

Пытаюсь восстановить на пустыре сознания объемную бытность двухмерного, чтобы шептать в бесконечность Ведущего:
"Не оглядывайся, Мефисто!
Идущему следом не надобно видеть лица".

СЛОВО

Мефисто сказал мне... Но он не сказал НИЧЕГО. А я повторила за ним - "НИЧЕГО" - и, наконец, осознала - откуда берется Слово.

ВСЕГДА

Кто-то всегда появляется за моей спиной, едва я закрываю глаза. Чувствуя многое, знаю о нем лишь одно - он быстрее моего тела, но уступает в скорости мысли, ибо она - моя мысль - успевает обнаружить его присутствие... Но я очень плохой ловец, и сон захватывает меня врасплох, едва я пытаюсь понять… И он, обернувшись морем, неизменно уводит меня, как выброшенную на берег рыбу, в медленную глубину.

ЗЕРКАЛО

Она посмотрела в его глаза и увидела то, что увидел и он.
Она прикоснулась к эфиру и ощутила то, что ощутил и он.
Она прислушалась к эху и услышала то, что услышал и он.
Она вошла в реку и увидела в ней его печальное отражение…
 
Так они узнали, что между ними - зеркало.
 
С тех пор они расплющивают губы о ледяное и, обманутые чужим дыханием, любят, не различая лиц... Или думают, что... Или думают, что думают, что... Или… Их уже нет…

ПО ОБЕ СТОРОНЫ

Бледная и растрепанная, она сидит у зеркала и разглядывает себя.
Рядом, по обе стороны, стоит он. Как всегда, он принес ей лилии.
- Пойдём со мной, - шепчет он тихо, прикасаясь цветами к ее губам.
- Куда? - вопрошает она,
- Туда, где не будет зеркал и слов.
- А что там будет?
- Прекрасная холодная пустыня, величественные конструкции из цифр… И мы.
- Но что мы там будем делать?
- Молчать о том, что всё в этом мире нам уже известно.
- Нет, любимый, я никуда не пойду с тобой. Я останусь здесь. Здесь, у этого зеркала. Я буду искать свое прежнее отражение, а когда найду, полечу вместе с ветром от этого вечного страха. От страха быть вместе с тобой, и страха жить без тебя. Вечное бегство - это не так уж мало, если знать, что однажды, я снова встану вот так, напротив какого-то зеркала и по обе стороны от меня будешь стоять ты, наблюдая растерянно, как я медленно умираю
среди ароматов подаренных лилий.

ПОМИМО НАС

Духовно-физический процесс восстановления образа Божия в материальном человечестве... На этой фразе меня оборвал хлопок. В кухне подпрыгнула мышеловка. Двое главных мужчин в моей жизни ринулись к ловушке, проглотившей свою добычу. Два охотника на мелких грызунов, которые оставляли повсюду нечто, очень похожее на осыпавшийся с булки мак, и как серые тени изчезали в углах, стоило только зажечь свет. Да, иначе никак, потому что, нельзя им позволить так стремительно размножаться и в конце концов выжить нас из квартиры? И я ухожу из кухни, потому что не могу видеть эти распластанные тельца. Вдвоем они все приводят в порядок, моют свои единственные руки, сочувствуют мне - той, что возвращается в комнату и продолжает читать.
 
Духовно-физический процесс восстановления образа Божия в материальном человечестве никак не может совершиться сам собой… Помимо нас.

ФИАЛКА, ЦВЕТУЩАЯ НЕБОМ

Зовите меня Маргаритой. Маргаритой без Мастера, Маргариткой, Маргарином, Королевой Марго. Пусть будут глаза мои смотреть язычески, а язык будет пышной глазуньей, поджаренной до хрустящей корочки. Я буду показывать вам глазунью, дразнить и смеяться. И смех мой будет хрустеть на зубах, как большая чипсина…
 
Иногда я сажусь и пишу. И вот я сажусь и пишу:
 
живу жемчужницей
с душой-жемчужиной
в бесконечном поиске
первой песчинки
 
А потом встаю и уже не пишу, но вы смотрите, смотрите… Как будто я, все еще, что-то должна вам сказать. Я делаю жест и хрустит снег… Хрустите и вы медленным перламутром…
 
Зовите меня Майей. Маечкой, Маем, Ма… Древние Майи - всё это я. Пусть будут руки мои как крылья матери, крылья наседки, крылья хранящие, крылья…
 
Зовите меня Магдаленой. Магдой и Леной. Еленой Троянской, Прекрасной и Кающейся. Мужи и сыны, ступайте с миром туда, где идет война. Мои волосы заметут ваш путь, слезы омоют вам ноги от пыли дорог, а счастливая грудь возвысится куполами… И вы вернетесь под ними молиться, где мое бесконечное сердце…
 
Зовите меня Марией. Той самой, которую должно увидеть, узреть, узнать… Мар-мор-мир-мер. Ия и я - фиалка, цветущая небом.
 
Зовите меня. Зовите…

ОНИ

Она была жасминовым кустом, прелестным жасминовым кустом, маленьким прелестным жасминовым кустом, внутри которого жило Большое Предательство.
 
И была еще маленькая оса, очень маленькая и очень желтая, в небольшую черную полоску.
 
Ветер раскачивал жасминовый куст и душистые белые капли рассыпались в пространстве, а оса запускала горячее жало в играющий листьями ветер и полагала себя Большим Предательством.
 
Но была она только осой, маленькой желтой осой, пытавшейся ужалить ветер.

ИЗ ПОСЛЕДНЕГО НЕБА

Он никогда не плакал и в его темных вечерних глазах бесконечно закатывались белые солнца… На перекрестке ветров, где стояла ничья скамья, он раскладывал свои сверкающие щупальца и привычным движением век ласкал, как верного пса, печальную реку несбывшегося…
 
А из последнего неба, о котором он уже не помнил,
падали и падали
невыплаканные дожди.
 
 
 
 
 
 
 


КАК ВСЕГДА

Как я люблю, когда падает снег!
Эти звёздочки, вылепленные в небесах неведомым мастером…
Эти цветочки из Белого Сада Молчания…
И эта сопутствующая им тишина! Настолько - глубокая, что ты проваливаешься в этот мир и ничего вокруг более не существует…
 
А потом, как всегда, Скрежет - приближающийся скрип под ногами прохожего. Гигантские металлические ножницы разрезают над тобой таинственный снежный купол и вторгаются в твое безмолвие. И чем ближе путник, тем ты быстрее возвращаешься в реальность.
 
Путник проходит мимо… Остановившись на миг, с удивлением смотрит на твое лицо, озадаченный странным взглядом, ещё не успевшим вернуться оттуда… Он следует дальше, а ты…
 
А ты остаешься стоять одна
в разорванном кусочке хрустальных грез,
не зная, как дальше жить.

Я НИКОГДА НЕ ЛЮБИЛА ПТИЦ

Я никогда не любила птиц…
Когда наступает весна, они, безудержно чирикая на ветвях, каждое утро стучатся ко мне, выуживая меня из сказки, где на небесном холсте нарисованы вершины гор, которые ничто не может разрушить…
Где каждая былиночка буйствует радостью жизни… Радостью Сотворения…
Где облака, пролетая мимо, шепчут слова, неведомые на земле…
Где пчелы роняют нектар на поверхность омытого ветром сознания…
Где деревья рисуют мечты силуэтом летящего паруса… Его - Единственного…
Где мама приносит мне небо в стакане, с глазами, полными светлой счастливой грусти…
 
Каждое утро эти маленькие твари выуживают меня из сказки.
 
Я никогда не любила птиц ...

КАЖДЫЙ ГОД

Я смотрю на календарь, листаемый грустным ветром. Остановившись на миг, он отрывает все тот же лист, и последний начинает свой тихий путь по спирали воздушного моря. Когда путешествие завершается и лист опускается на пол, ветер начинает плакать, стараясь поднять число… Самое печальное в мире число… Число нашей первой встречи.
Оно давно уже умерло, но каждый год я провожаю его в этот тихий короткий полет и плачу. И каждый год в этот день дует ветер… А после идет дождь… И мое уставшее жизнью сознание одевает маску смирения и начинает танец зеркал, в которых отражается сбежавшее счастье.
 
А дождь смеется над нами, падая мертвыми каплями
в недосягаемую высоту
навсегда ушедшей любви.

ТОЧКА

"Любовь бессмертна!" - воскликнул романтик.
"Любовь слепа" - уронил пессимист.
"Любовь смешна" - процедил циник
"Любовь прекрасна" - вздохнул влюблённый…
 
"Не спорьте, - сказала Любовь, - а лучше спросите сестру мою Смерть, с которой мы движемся по вашим душам. И она вам ответит, что я и есть та самая точка, которую касается всё на земле, и вместе с которой уходит в прошлое".

СЕМЬ ШАГОВ

Старый театр с особым запахом занавеса, пропылившегося временем Перелета - нашей жизни, улетаюшей в даль стремительным потоком сотворённого подсознания… Перемешанный запах дерева, металла, кожи… И вечных холстин, принимающих раны творцов хрустящими болью красками…
 
Я пройду семь шагов и остановлюсь там, где стояли пуанты балерины, и она танцевала "Жизель". Лёгкая, как невесомая бабочка, летала она по сцене, с непередаваемой пластикой рук, которые белыми змейками взвивались над душами зрителей… Чёткие взмахи крылатых ног разрезали пространство на части, как ножницы, по законам неведомых геометрий…
 
Я пройду семь шагов и встану у оркестровой ямы, откуда под взмахи маэстро изливалась волшебная музыка, а незримые ноты маленькими колибри разлетались над зрителями, наполняя их светом блаженства и счастья…
 
Я пройду семь шагов до края сцены, откуда звенящая трель сопрано пробивала хрустальную толщу столетий и возвращалась эхом в те времена, когда зарождалась первая сцена. Конечно, - сцена любви… Потерянных в Бесконечном…
 
Я пройду еще семь шагов и покину наш старый театр, унося в своем сердце мысль, что жизнь - это нераскрытый бутон всепоглощающего витка мироздания, а обитель искусства - один из его лепестков.
 
А когда этот цветок раскроется,
мы пройдём эти семь шагов
и увидим, что театр всегда был истиной смерти
и высшим притворством жизни.

ОНИ

Руки человека. Они ведь могут сделать так много!
 
Как мы любим тёплые и ласковые руки наших мам, умеющие гладить, как никто другой. Но как страшны руки людей, ожидающих нас в подворотне.
 
Как нежны руки наших возлюбленных, когда они целуют ладошками по всему телу. Но как жестоки ладони, срывающие с нас одежды.
 
Руками мы выращиваем чудесные сады и разрушаем города и храмы.
 
Ласкаем домашних питомцев и расстреливаем диких животных.

С каким наслаждением они трогают очаровательные бутоны цветков и с каким остервенением дают очереди из автомата по людям из другого племени.
 
"Почему всё так? - спрашиваю я Учителя, - Почему эти руки, одни и те же, творят и добро и зло. Почему???"
 
"Потому, - отвечает Мефисто, - что они мечутся от Безысходности, ибо руки людей принадлежат Несчастным"

ОНА И ВЕТЕР

У женщины лицо птицы и летит она на Луну, мечтая о небесном причале. Кричит она раненной чайкой от смертельных обид, нанесённых ей на земле. Её случайный возлюбленный - Ветер - сопровождает её в полете мощными взмахами крыльев.
 
Упав на ложе планеты, они начинают любить, соединяясь каждой своей частицей в нирване лунного света, охраняемого Бесконечным…
 
Но, как всегда, наступает момент - Бесконечное меняет облик, и Луна, устав от тоски и ревности, сбрасывает пару с ложа. И, как всегда, летят они вниз, как камни, сброшенные со скалы.
 
Ветер становится люлькой и, уложив туда женщину, раскачивает её на лету. Но как только они достигают земли, он навсегда освобождается из её объятий, ибо жил он свободой и не мог оставаться с одной.
 
Он возвращается в синюю даль, где его ожидает ложе Луны, ведь она тоже умеет любить…

ДОМ

Заброшенный дом в саду спал и видел картины из прошлого. Из счастливого прошлого, когда он был не один. В его памяти всплывали образы… То цветущей весны, когда абрикосовые деревья осыпались розовым снегом… То звонкого лета, когда дети, жившие в нем, пчелинно носились по саду… То позолоченной осени, когда ветер ласкал его тело прозрачностью … То белоснежной зимы с загадочно поющей вьюгой…
 
В доме постоянно топился очаг и каждый приход Нового года семья отмечала шумным застольем.
 
Но однажды молодая пара с детьми уехала, а следом и старики покинули дом, оставив его одного в этом вдруг опустевшем мире…
 
Было холодно, скрипели старые двери и ставни, появлялись морщины на стенах, углы покрывались дымящейся паутиной, и дом старался всё время спать, чтобы видеть волшебные сны, где был нужен другим и был несказанно счастлив. Ибо глубже людей и собак, глубже зверей и птиц, глубже всего на свете… Дома ощущают свою ненужность.

КРОВЬЮ ВЕКОВ

Камень лежал на тропинке, ведущей в ущелье. Он был одинок, ибо поблизости не было никого из его собратьев. Его самым большим развлечением было смотреть в облака и высматривать в них фигурки.
 
Страдая от тоски, он умолял небеса послать ему что-то прекрасное, искренне веруя, что именно там, наверху, могут творить чудеса. И чудо свершилось. В один из теплых осенних дней рядом с ним незаметно расцвёл маленький белый цветок. Это была полевая ромашка и камень полюбил ее с первого взгляда. Он укрывал ее от дождей, от палящих лучей, от града… И она в благодарность прижималась к нему, наклоняемая тихим ветром.
 
Она была счастлива, но очень боялась туристов и каждый раз, когда кто-нибудь из них приближался, начинала дрожать от страха. Камень не мог понять - почему, ведь ему было неведомо, что люди срывают цветы и они потом умирают, в отличии от него, подвластного только векам. И однажды наступил этот самый печальный день в его жизни.
 
Влюбленная пара, проходящая мимо, остановилась рядом с его возлюбленной. Наклонившись, девушка резко сорвала ромашку, успевшую прокричать - "Прощай, милый!" - и обронить лепесток, упавший к его подножию. То было последнее, что она могла оторвать от себя на прощанье, а именно своё сердечко.
 
На его глазах девушка стала нещадно рвать лепестки и приговаривать: "Любит, не любит, любит…".
 
"Не любит!" - вздохнула она, но парень указал ей на тот, что лежал на земле возле камня. "Любит!" - воскликнула девушка и бросила в ущелье мертвое тело ромашки.
 
А камень все это видел, и его остановленное сердце обливалось кровью. Кровью веков, уничтоженных человечеством.

КУПОЛ

В дождливый холодный вечер я встретил тебя на площади. У тебя не было зонтика и ты, вся промокнув, была похожа на русалку в недрах большого города. Капли стекали по твоему лицу и тонкой струей опускались по красивой шее, а затем огибая форму груди, устремлялись вниз. Вода обтягивала короткую маечку, показывая прекрасную фигуру. Увидев меня, ты улыбнулась странной улыбкой и тихо сказало "Время" .
 
Я пригласил тебя под свой зонт, а ты вошла в мою жизнь и поменяла ее границы.
 
Мы были счастливы целое лето, пока ты не просохла до последней капельки и не исчезла туда, откуда пришла в мой мир.
 
Ты исчезла, а я остался. Остался с огромным черным зонтом, с которым продолжаю бродить по улицам, но уже никогда не приглашаю женщин разделить со мной его купол.

ГОЛУБОЙ ВЕТЕРОК

Зимний день подходил к концу и за окном уже стало темнеть. Женщина внезапно очнулась, когда дуновение смерти коснулось ее лица, возвращая к жизни. Она долго не могла понять, где находится в этот момент - в той, уже прожитой… или этой, другой, еще неначатой жизни. И долго вспоминала лицо того, который сказал, уходя, на прощанье… Она пыталась вспомнить, что он сказал, но память была бессильна, лишь одно она ясно помнила - гул уходящих шагов, дробящих ее сознание.
 
Поднявшись с кровати, она подошла к окну и взглянула в ночное небо, усыпанное мотыльками. В сердце ее шелестела листва утраченных грез и надежд, а внутри ее боли дул голубой ветерок.

КАПЛЯ

Столик в старинном европейском баре, открытом в эпоху ретро, а может и раньше - в девятнадцатом веке. Здесь находятся люди, которые не любят одиночества и тишины. Сюда заходят уставшие, в надежде найти покой. Многие произведения великих мастеров легли на бумагу именно здесь, в баре.
 
Транзитный пункт человеческих судеб, ищущих счастья за пределами своей окружности. Неужели, так мало им надо для счастья, для которого, собственно, ничего и не нужно, ибо оно не требует обстоятельств, подробностей, жертв… Только одного - самому превратиться в счастье и распространяться по свету лучами, спасая идущих от жажды, а застывших в окружности от холода небытия.
 
Так мне кажется временами, когда удается сравняться с миром и ощутить себя каплей счастья.

ОТСУТСТВИЕ

Я стою у окна. Полнолуние. Последняя степень луны. Я помню ее огромную, зависшую в небе Арабских Эмиратов. А в знаменитой и одной из самых старинных обсерваторий Европы, в Милане, я видела ее очень близко. Так близко, что хотелось дотронуться до многочисленных кратеров, прикоснуться к их ободку, провести ладонью по ее голубой поверхности…
 
В полнолуние и люди, и звери чувствуют себя по-другому. Оно очень влияет на души… И на время, застывшее в них. И никто не может восстать над границами вечности и, стало быть, настоящего.
 
Только поэты школы фламинго продолжают петь о бессмертном, отрицающем небытие. Они поют уже целую вечность, и всю эту вечность мы плывем по сверкающей радуге, сотканной нашими снами… Туда где над миром игрушечных слез царит Отсутствие.

ПО СТЕКЛАМ

                                                                                             Карену Джангирову

Я пою монолог, рожденный в один день и умерший в убежавшем моменте одной сотой моей короткой жизни.
 
Стук каблуков гулко разносится в зыбком тумане прошедших лет. Без тебя и с тобой, на расстоянии длиною в вечность.
 
Я искала тебя в городах и пустынях, в толпах идущих и череде одиноких прохожих… Вглядывалась в лица, надеясь встретить тот самый взгляд твоих холодных надменных глаз.
 
Как я мечтала обернуться ветром вокруг тебя, упасть дождинкой в твою ладонь, чтобы стечь по тебе на твои одежды и оказаться в твоём тёплом доме, в который никогда не смогу войти. Но ты всегда был не мой, а я никогда не была твоей. Сколько лет бесконечных, сколько тягучих весен, сколько осéней и зим нескончаемого ожидания…
 
И однажды я прокричала, что никогда и ни за что не буду твоей. А ты, улыбнувшись, ответил далеким эхом: "Ты еще будешь моей... Потому что всё на земле мое".
 
И крупные слезы потекли по мерцающим стеклам моей живущей повсюду любви.

ДИСТАНЦИЯ

Утром я пошла к реке. Солнце яркими рыбками нежно плескалось в воде, напоминая об утраченной юности. Я присела под раскидистой плакучей ивой, отдающейся ветру со страхом и страстью девственницы.
 
"Как интересно, что есть то, чего нет. Как хорошо, что ты есть у меня, хотя так далеко, что мне никогда до тебя не добраться. А может, дистанция - есть хорошо?" - спрашиваю его глазами.
 
"Да, - отвечает он, - только дистанция сохраняет счастье, ибо она неподвластна времени".
 
"Но ведь это никогда не кончится. Твоя дистанция непроходима…"
 
"Кончится, милая, кончится…" - уверяет он тихим поющим голосом.
 
"И что потом?"
 
"А потом будет ужин в весеннем саду, вино из лепестков задушенных страстью роз, объятья в тени непрерывного дерева, где мы будем долго лететь в сверхскорости и утопать бесконечно в капле чужого времени!"

ИЛЛЮЗИЯ

Ты всегда была двусмысленной ... и у меня постоянно были сомнения.
 
Ты изменяла мне каждый день, наносила глубокие раны в сердце, заливала глаза океаном, настигала холодным ветром, покрывала тяжелым песком…
 
И вот теперь я с тобой прощаюсь, глупая Иллюзия - печальный ангел с человеческой внешностью.
 
Я сотру тебя в своей памяти ... Смогу подняться и быть сильнее, чем раньше ... Я все смогу… Дайте мне только время… Время…
 
Мне хочется прокричать… О боли в душе ... Мне хочется вспомнить прекрасное… Но боль окаменела. А воспоминаний не было.
 
Прощай "маленький" мужчина ... На счастье не все знают сказку об одном петухе, который верил, что он орёл… Прощай…

МАЛЕНЬКИЙ МИР

Когда я увидела этот небольшой с виду отель, раскинувшийся над самым морем, словно цапля на тонких "ногах", утопающих в воде, я воскликнула: "О, как прекрасен этот дворец!" И мы двинулись по дороге, ведущей в гостиницу, в другой, неизведанный мир, далекий от итальянской земли, по которой только что шли.
 
Это был отель на воде и назывался он "Маленький мир". С этого момента я вошла в короткую сказку и запомнила ее на всю жизнь.
 
Нас встретил приветливый ночной портье, у которого мы приобрели спуманте и поднялись в номер.
 
Когда мы выпили по бокалу спуманте, он захотел поиграть со льдом. Он начал с моего лица, провел по щекам и губам, спустился по шее и достиг того самого первого перевала между холмиками, увенчанными шоколадными круглыми шапочками. Кожа покрылась сверкающей в полумраке росой, и мое сладкое дыхание словно ветерок коснулось его. Ему захотелось выпить эту росу, и я превратилась в цветок. Затем на время я стала морем, а он маленьким фрегатом, бьющимся носом о пышные волны моих бушующих страстью бедер.
 
Ему нравилось с нежностью запускать свою руку в мои длинные волосы, пахнущие морем и раскинувшиеся по подушке, как водоросли, в которых запуталась страсть.
Ему нравилось прикасаться губами к розе… Ему нравилось всё в эту жутко-прекрасную ночь.
 
Нашептывая слова, он входил в мое лоно фрегатом, и когда я исчезала в ничто, он превращался в ласковый ветер, бережно гнущий мои прозрачные стебли и смотрящий в распахнутые и влажные глаза, отражающие переливы дна…
 
А следующим утром, выйдя на балкон, я с очарованием наблюдала за косяками проплывающих подо мною рыбок, отдав свои волосы длинному ветру, уносящему меня в тот мир, где всегда есть ночная сказка с этим дворцом на воде, которая никогда не кончается.

СМЕРТЬ

- Ты хочешь осознать всю глубину любви и смерти? - спросила она, подняв свой взгляд на мужчину.
 
- Это как? - выдавил он, робея от какой-то силы, исходящей из ее черных больших глаз.
 
- Пойдем в храм любви и ты всё узнаешь, западный человек, - ответила она и, качая восточными бедрами, повела его в комнату, где горели большие свечи и звучала странная музыка.
 
Что было дальше, он помнит смутно, может потому, что действительно осознал то, о чем говорила его красавица-индианка. И то, что сказал ему восточный мудрец за несколько дней до этого - "Глубина акта любви и смерти почти одинаковы, потому что это события параллельного характера, приходящие к единой точке".
 
Он чувствовал, будто влился в космический поток, и ему казалось, что он одно целое со всей Вселенной. А женщина стала звездой, вокруг которой он вращался, ощущая себя бестелесным.
 
По нему текли реки энергетического потока, и он легко воспарял над землей. Это состояние невозможно описать, это момент абсолютного растворения друг в друге, когда мужчина не является больше мужчиной, а женщина - женщиной, и на самой вершине они на какую-то долю мгновения прекращают существование. Это небытие.
 
После этой встречи, он так и не понял, а занимались ли они любовью? Может это был только гипноз? Или это и есть осознание любви и смерти в одном начале?
 
Но на всю жизнь в его памяти осталось это божественное состояние, к которому потом он стремился и сердцем и разумом, ибо приблизился к Истине… Прекрасной и страшной истине, имя которой… Смерть.

О МОРЕ

Эллисон жадно любовалась чертами своего возлюбленного Али. Она была беспредельно рада их встрече на его родной арабской земле. Она вглядывалась в его точенное веками лицо, проводила пальцем по орлиному носу и с детским восторгом трогала его короткую мягкую бороду.
 
- Здравствуй, любимая! - сказал он нежно. - Мы проведем с тобой сто самых счастливых дней, которых я так долго ждал.
 
- Я так люблю тебя, так люблю! - говорила она, прижимаясь к его груди своей тёмной головкой, улыбаясь фиалковыми глазами и светясь от счастья. - Али, Али, Али-и-и-и ....
 
- Элли, Элли, Э-лли…, - шептал он за ней, удивляясь созвучию их имен и ее глазам, в которых плескалось море.
 
Большое счастье наполняло его сознание и большая печаль не оставляла его ни на миг, ибо не мог он сказать ей, что уже помолвлен с другой и вскоре станет наследным шейхом одного из эмиратов страны, и что их любовь не имеет будущего.
 
В один из дней он повез ее в пустыню, где был раскинут шатер в живописном оазисе. Шатер трепетал на ветру, как парус в огромном океане хрустящего песка, среди высоких дюн, поющих о бесконечном.
 
Ночью они возносились в холодное небо пустыни на пике блаженства, которое дарит только Любовь. Оттуда они заглядывали в далекое прошлое, пытаясь увидеть следы грядущего.
 
Когда истекли 100 дней, он сказал ей о своей помолвке, и что она никогда не сможет войти в его дом и остаться там навсегда.
 
Но Эллисон это знала, ее женское сердце давно объяснило его печаль, но она очень боялась произнести это вслух, ибо очень боялась сказанного. И когда это произошло, она попросила его провести последнюю 101 ночь в том же шатре в пустыне, среди высоких дюн, поющих о бесконечном.
 
На следующее утро он провожал ее в аэропорт, с ясным осознанием того, что с ней улетает его последняя надежда когда-нибудь стать счастливым… А она, ничего не говоря, молча обнимала его глазами, в которых больше никто… не увидит моря.

ПРИСТАНИЩЕ

Мужчина средних лет поднялся по подножке вагона и прошел в купе, где сидела молодая женщина, уткнувшись в книгу. Расположившись напротив, он залюбовался своей милой попутчицей.
 
Ее шляпка с ленточками висела на вешалке, которые по мере набирания скорости поезда медленно колыхались из стороны в сторону. Это была женщина лет тридцати, но всё еще с какой-то девической привлекательностью, которая выражалась в ее пушистых локонах, выбивающихся из-под прически. Волос у нее был очень интересного цвета - янтарного. Золотистые волны перемешивались с коричневыми полосками, как вкрапления в древней смоле. У нее была светлая кожа с розовым легким румянцем, маленький курносый носик и пухлые губки.
 
Он все хотел увидеть ее глаза, но она не поднимала их, подчеркнуто увлекшись чтением. Он медленно перевел свой взгляд по ее фигуре и остановился на черной полоске чулок, показавшейся из-под юбки.
 
- Пожалуйста, прекратите меня разглядывать, - оторвалась она от книги, почувствовав его пристальный взгляд.
 
И он впервые увидел ее очаровательные глаза. Они были темно-коричевого цвета, которые так выделялись на ее нежном светлом лице.
 
- Вы так красивы, что это невозможно, - ответил он, улыбаясь, после чего в купе стало очень душно, и смутившейся женщине пришлось приоткрыть окно, в которое тут же ворвался ветер.
 
- Должно быть к дождю, - сказала она небрежно, делая вид, что ничего не случилось.
 
Вскоре действительно пошел дождь, крупные капли которого стали биться о стенки поезда, иногда залетая в окно, где двое в одном вагончике ехали в совершенно разные стороны.
 
Она ехала навстречу своей судьбе, а он убегал от жизни.
 
Ей казалось, что поезд ползет, как черепаха, ему, что летит как стрела, ведь он не знал куда ехать и главное - для чего.
 
В какой-то миг в нем снова проснулась боль и он вспомнил ее - единственную, кого любил. Он вспомнил, как они познакомились в дождливый день и в этот же день признались в любви. Они и расстались, когда шел дождь. И когда он уходил, она попросила его, чтобы в дождь он всегда вспоминал о ней, сколько бы лун не прошло с тех пор.
 
Но все это было давно и уже в совершенно другой жизни. А сейчас для него существовало только пространство. И он любил его молча, как любят последнее в жизни пристанище.

ПОД ЧИСТЫМ НЕБОМ

Она обронила фразу, глядя ему в глаза, после того, как он попытался ее приласкать.
- Я не такая как все!
- Да-а? - ухмыльнулся он, слыша эту фразу в который раз. - Ну, тогда изобрази мне на этом листе, что в тебе такого особенного?
- Это нельзя изобразить на листе.
- Вот видишь! Ты даже не знаешь, что в тебе необычного, а утверждаешь, что это так, - устало ответил мужчина, собираясь уйти.
- Ты уже уходишь? - удивилась она.
- Да.
- Но куда?
- Искать ту, которая скажет, что она, как все!
- Но какая же женщина осмелится заявить такое? - спросила она, смеясь.
- В том то и дело, что именно такая и будет особенной, отличающейся от всех, твердящих одно и то же.
 
Вздохнув, он покинул еще один дом еще одной женщины, думающей, как и многие, что она видит небо черным, деревья - белыми, а ветер - хрустальным…
 
Но среди этих думающих есть и другие - и он это точно знал - живущие под чистым небом и не доказывающие ничего.

ВОКРУГ ПОСЛЕДНЕЙ МЕЧТЫ

Он купил картину и любовался все свое свободное время идеальной красотой женщины изображенной на полотне. Это была современная картина, но написанная в классическом стиле под Рембрандтовскую "Данаю".
 
Красавица соблазнительно возлежала на восточном ложе и ее темные глаза были направлены не в сторону, как у Данаи, а прямо в глаза смотрящему. Ее коленки напоминали румяные булочки с ямочками, а длинные черные волосы, доходившие до самых пяточек - волны небытия.
 
С тех пор, как она у него поселилась, он не находил себе места от желания овладеть этой женщиной… Иметь эту женщину… Любить эту женщину… В реальной жизни.
 
Живя с другими, а он менял их на огромной скорости, он думал только о ней. Даже в самые неподходящие моменты он не забывал кинуть взгляд на нее, а на самом пике любви, не сводил с нее глаз, представляя, что это она, а не очередная женщина, трепещет и стонет под ним.
 
Ночами ему снилось, как она танцует на нем свой жгучий танец любви и ее тело, словно змея, скользя по нему своей гладкой чешуйчатой кожей, проникает в его сознание губительно сладким ядом.
 
Со временем он начал сходить с ума от своей мечты обладания этой женщиной и однажды решил от нее избавиться, ибо был уже не в силах выносить эти муки, не отступающие от него ни на миг.
 
Сорвав со стены картину, он с нахлынувшим чувством освобождения бросил ее в камин и стал наблюдать за ее агонией. Но когда огонь подобрался к ее глазам, и он увидел, какая печаль и боль приютились в них, в этих самых прекрасных глазах, он, не выдержав, выхватил этот последний кусочек картины, обугленный по краям. Кусочек прошлого, на котором остались ее глаза.
 
В психиатрической больнице он всем показывал эти глаза, с которыми не расставался ни на минуту, и всегда говорил, что это его жена, погибшая во время пожара.
 
Так он и умер, с кусочком картона в руке, который никто не смог от него отделить, так крепко он сомкнул свои бледные сухие пальцы вокруг последней своей мечты, умершей вместе с ним.

Я ПРИШЛА В ЭТОТ МИР ЛЮБИТЬ

- Вы умеете видеть ветер? Нет, не просто видеть, а смотреть внутрь. Он несет в себе время и волю. А еще он умеет петь, быть нежным, смешным и добрым, но если в нем много силы, он становится разрушительным, и ничто его не остановит.
 
- Вы умеете слушать снег? Там на Северном полюсе стоят хрустальные горы, поющие холодным звоном и плачущие на солнце. Там снежные поля могут лишить вас зрения, так ослепительна их красота. Красота первозданного мира.
 
- Вы разговариваете на языке животных? Они могут радоваться, любить, страдать, мучиться и умирать.
 
- Что вы чувствуете, когда держите на руках домашнего питомца, глядящего на вас самыми верными глазами в мире?
 
- Что вы чувствуете, когда с вами играет дельфин в воде?
 
- Что вы чувствуете, когда на вашу руку садится прекрасная бабочка или падает божья коровка?
 
- Что вы чувствуете, когда видите двух лебедей, образующих скрещением сердце…
 
Я пришла в этот мир любить. Но очень трудно любить, когда никто ничего не чувствует. А те, кто иначе… Кто обладают этой способностью - те имеют привычку скрываться. От тех единственных на земле, кто мог бы их сильно любить.
 
Я пришла в этот мир любить. Но…

СПУСТЯ ГОДЫ

У всех есть потребность прятать воспоминания в Одном, напоминающим старый сарайчик в бескрайней открытой степи.
 
У кого-то это Одно может быть материальным, у кого-то духовным, но это не столь существенно.
 
И когда, спустя годы, мы приближаемся к этой нише, то неожиданно обнаруживаем так много прекрасного, что потом еще долго удивляемся - как можно такое спрятать? Как можно такое забыть?

ВЕЧНОСТЬ

- Пора ужинать, милый! - раздался голос жены, незаметно вошедшей в комнату. И послышался запах кухни, всегда исходящий от ее голубого фартука с малиновыми попугайчиками.
 
Оторвавшись от воспоминаний, он тяжко вздохнул и поплелся на кухню, где его ожидала… Эта самая обыкновенная…Самая обычная вечность.
 
 
 
 
 
 
 




Сонный, размеренный город. Ветер умер еще вчера и птицы зависают в воздухе, как засохшие брызги чернил, а прохожие спят на ходу, прикрываясь масками, ибо боятся столкнуться с ветром, который умер еще вчера.
 
На ходу можно только спать или жить, и они выбирают последнее, в этом сонном, размеренном городе, наполненном прочитанными вскользь газетами, обрывками фраз и жизней.
 
Больно смотреть на небо, но куда мне еще смотреть, когда земля под ногами расползается прошлым, невыносимо серого цвета… Уж лучше на небо.
 
Больно, не значит плохо, но, чтобы это понять, надо пройти через сорок смертей, не покидая тела.



Руки леденеют… Когда на улице весна, а у тебя леденеют руки - это страшно.
Мимо проплывают люди. А я все жду, когда кто-нибудь из них остановится рядом, улыбнется и скажет… Но… Да и на что тут смотреть - полуживые, как я, внимания не привлекают…
 
С трудом поднимаюсь. Сплевываю горечь, сворачиваюсь в трубку, иду. Падаю, поднимаюсь и снова бреду дальше.
 
А у забытой скамейки бездомные собаки доедают мое… Сердце.



Я всегда хотела быть птицей. С крыльями, небом, полетом… С новым желанием жить, без груза прожитых жизней. Без того, что будет, и того, что есть. С одним только синим небом и ветром, живущим в перьях.
 
Так сильно хотела, что сознательно сторонилась подоконников, и все же однажды не выдержала - слишком призывно было распахнуто окно.
 
Очнулась я в чьем-то теле, у которого тоже не было крыльев…
 
И которое тоже хотело быть птицей.



Я шла по улице, и асфальт был теплым. Потому что была весна, а я шла по улице.
 
В воздухе пахло шиповником и улыбками случайных прохожих.
 
Хотелось мороженого со вкусом солнца и речного песка твоих протекающих мимо глаз.
 
И даже запаха твоего дурацкого дезодоранта.
 
И много чего еще, незначительно-мелкого, неуловимого, из чего собирается счастье.
 
Но только лишь - собирается.



Я твердо решила, что с завтрашнего дня изменю в своей жизни все.
 
Сдам, наконец, хвосты в универе, верну долги, приберусь в доме, помирюсь с братом…
 
Пойду в парикмахерскую и перекрашусь в ярко-розовый цвет. Куплю фиолетовый лак для ногтей, желтые тени и малиновый блеск для губ, а к ним полосатые гетры и пеструю юбку.
 
Заведу котенка или щенка. А может, обоих сразу.
 
Отдам свои старые игрушки в какой-нибудь детский дом, а заодно и новые.
 
Старые фотографии, открытки, письма… отнесу на свалку… А сверху брошу зеленые джинсы и блестящее красное платье, как дурные воспоминания.
 
Вернувшись домой, сяду у окна, подумаю и пойму, что как ни старалась, так и не смогла ничего изменить в своей жизни. В этой своей коробочке…
 
Потому что не это Жизнь.



Он меня сильно любит. Он так действительно думает. Он носит цветы, конфеты, игрушки, уверенный в том, что мне это очень нравится.
 
Он постоянно звонит и спрашивает, где я, с кем я и как…
 
Он всегда озабочен нашими отношениями, считая их очень серьезными.
 
Он так любит меня, что ему абсолютно не важно, что чувствую я.
 
А я чувствую жалость, вперемешку с презрением. Избегаю его настойчивых губ, не его вижу по ночам, не к нему спешу на свидания и открыто ему говорю: "Я люблю не тебя… Пойми".
 
А он не слышит, или делает вид, что не слышит. Только улыбается снисходительно нежно, закрывает глаза и думает:
 
"Бедняжка! Она совсем потеряла рассудок… От любви ко мне…"



Очень хочется убить тебя. Извини, оговорилась - хочется тебя не любить,
что в принципе одно и то же…
 
Ибо на этой, слишком маленькой планете, нам двоим не хватает места. Либо ты, либо я, выбирай. Пока это еще возможно.
 
Я знаю, что ты мне скажешь. Даже представляю твои губы перед последним поцелуем… Представляю, как вечность отразится в твоих глазах, и ты отшатнешься от меня за какой-нибудь дюйм до конца… Так ничего и не поняв.
 
Хотя совсем не виновен в том, что тебя полюбила смерть.



Мне надоело
 
пить по капле тебя до кофе.
 
Слышать повсюду песни, которые ты мне пел когда-то.
 
Писать абсолютно ненужные стихи и говорить с тобой междометиями,
за неимением большего.
 
Надоело скучать по твоей улыбке и заштопывать раны После.
 
А больше всего надоело, что ты всегда и безропотно
уходишь в указанном направлении.
 
Без вопросов.
 
Без слез.
 
Без меня…



Он спросил, что я чувствую, когда он меня целует.
 
Пришлось достать скальпель и вырезать правду прямо из-под кожи.
 
Было больно, но я не могла по-другому.
 
С трудом выдавив смех, я оставила легкий поцелуй на его щеке, отвернулась к стене и забыла дышать.
 
Через несколько вечностей он уснул и выпустил меня из рук. И стало возможным подняться, уйти на кухню и разрыдаться, росой или кровью - на выбор.
 
Но слез не было. Не было ничего, кроме длинных сумерек, испачкавших серым мои колени и пальцы.
 
Я долго сидела на холодном полу и старательно выводила на нем его имя, пока не пришел рассвет и не стер мое тело с лица земли с остальными его сновидениями.



Открываем клапаны. Стекаем по суставам, таем. Впадая друг в друга… Любим.
 
Делимся, множимся, портим кровь.
 
Сжимаемся, рвемся обратно.
 
Рассыпаемся песчаными дюнами на череду столетий.
 
Молимся небу, спорим с землей… Зачем?
 
Стремимся куда-то, теряемся и не находимся.
 
Потому что нас нет.
 
Ничего нет.
 
Кроме…



Она сидела напротив и пила кофе, думая о своем.
Оттого и смотрела на чашку так, словно собиралась переместить ее силой мысли.
 
Я выкурил десятую сигарету подряд, а она продолжала молчать, не отрывая взгляда от чашки.
 
Я все понимал, но от этого не становилось легче. Я искал слов, но их не было. Я искал возвращения, но видел лишь путь назад…
 
Настенные часы пробили одиннадцать. Кафе вот-вот должно было закрыться и пора было уходить.
 
А она все молчала, не поднимая глаз, и я никак не мог разобрать, то ли это ее макияж с серебристыми блестками, то ли она действительно плачет…
 
Я так долго и напряженно думал, как разбить этот странный аквариум, что даже не услышал, как она ушла.
 
Я попытался ее догнать, но тщетно.
 
В тот вечер она исчезла с земли.
 
А утром пришли и сказали, что меня не стало.



"Я снова прав…" - подумал он грустно у распахнутого настежь окна.
 
Там, на улице, было пыльно и шумно. Люди сновали в поисках чего-то, только не самих себя. Над головами нависали здания, похожие на соты в ульях. Мчались машины, грохотали трамваи, автобусы… Перемещались собаки, похожие на собак… Там было все что угодно, кроме того, что нужно… Там не было ничего.
 
Он сел на подоконник, закурил сигарету, а потом, расмеявшись в пустое небо, бросился вниз.
 
Потому что в мире, где нет ничего, он больше не хотел быть правым.



Вот уже неделю мои портреты, в анфас и профиль, украшают столбы в этом городе.
 
Я - главная героиня телевизионных новостей и любимая тема для обсуждения приподъездных бабушек.
 
Меня разыскивают по всей стране, потому что я - убийца.
 
Потому что совершила страшное, мерзкое, жуткое…
 
Потому что семь дней назад,
ровно семь дней назад
 
я убила
в себе
Бога.
 



(C) ГРУППА "МЫ"
 
 
 
СОСТАВ     ФОРУМ     ТРАНЗИТ